В 1966 году я снял мультфильм «Жил-был Козявин» про чиновника, которому начальник вместе с заданием найти сослуживца по фамилии Сидоров указал, в каком направлении его искать. И Козявин отправился в указанном направлении и каждого встречного спрашивал: «Сидорова не видали? Кассир пришел!» Так он всю Землю обошел. А так как Земля, как известно, шар, воротился Козявин в свое учреждение, только, конечно, с другой стороны…
Увидев меня в черной флотской шинели, Женя не смог скрыть своего удивления. Но, получив мое разъяснение, тут же сказал: «А знаешь, я вспоминал о тебе. Дмитрию Дмитриевичу очень понравился твой фильм про Козявина…»
Окрыленный таким отзывом великого композитора, я зашел в Союз кинематографистов, где работала девушка, которая мне нравилась, и обратился к ней: «Вы умеете печатать на машинке?» И, получив утвердительный ответ, стал диктовать: «Уважаемый Д.Д.!..»
В этом письме я объяснялся Шостаковичу в любви к его музыке и просил разрешения на экранизацию его ранней оперы «Нос». Через два дня я получил ответ от Шостаковича, находившегося, как я узнал, в это время в больнице, в котором он писал: «Уважаемый Андрей Юрьевич! Буду рад, если Вы используете мою музыку…»
Демобилизовавшись, я вернулся на студию и первым делом подал заявку на постановку фильма по опере Шостаковича «Нос». Но заявка моя тогда была отвергнута. И только теперь, спустя почти полвека, я смог вернуться к осуществлению этого замысла…
О смерти Жени Чуковского я узнал случайно. Как мне рассказали, он умер в операторской кабинке, задернутой плотной черной завесой. В таких тесных кабинках, чтобы избежать засветки, операторы разряжали аппарат, меняя кассеты с отснятым материалом на новые…
Знал бы Женя, чем отзовутся его слова, сказанные полвека тому назад про Шостаковича в связи с моей первой профессиональной работой. Воистину, «нам не дано предугадать…»
Моя память о Жене Чуковском, двигаясь по параболе, объемлет всю жизнь, от первой студенческой работы до трудов сегодняшнего дня.
Кадр из фильма «Жил-был Козявин» (реж. А. Хржановский). 1966 г.
Сентябрь 1956 года. Я поступил на режиссерский факультет ВГИКа. Нам, первокурсникам, уже показали издали тех, кого институтская молва поместила в первые ряды «подающих большие надежды»: и роммовского студента Андрея Тарковского с третьего курса, и «трех граций» с курса А. П. Довженко — Ларису Шепитько, Иру Поволоцкую и Джемму Фирсову… И неразлучную троицу операторов-третьекурсников (с которыми мы будем снимать свои курсовые работы) — Гошу Рерберга, Сашу Княжинского, Юру Ильенко.
Уже обратили на себя внимание на первых показах актерской мастерской Тамара Семина и Лида Федосеева (за много лет до того, как к ее девичьей фамилии добавилось — Шукшина). А на четвертом этаже, где находятся мастерские художников, среди первых же выставленных работ выделяются те, что подписаны именами ставших вскоре известными, причем не только в кругу кинематографистов, — Валерия Левенталя, Николая Двигубского, Михаила Ромадина, Сергея Алимова, Александра Бойма…
Сценаристам и киноведам выделиться труднее. Но цепочка вроде бы случайностей (вместе едем в автобусе номер два через всю Москву от Манежной площади до ВДНХ, т. е. до ВГИКа; оказываемся соседями в очереди за сосисками с тушеной капустой в институтской столовой…) ведет нас навстречу друг другу. Ну и конечно, волны необъяснимой — а на самом деле очень хорошо объяснимой — симпатии сводят меня с горячим и умным энтузиастом — Наумом Клейманом и недавним суворовцем Геной Шпаликовым.
Во ВГИКе я обратил внимание на Шпаликова потому, что он был уж очень… красив — нет, это неточное слово, — он был гармоничен и привлекателен не только внешностью, но и тем, как он двигался, то порывисто, то замедленно, как будто воспроизводил своими движениями слышимую лишь ему одному азбуку Морзе.