П. Тодоровский — кавалер боевых орденов и медалей.
З. Гердт и Д. Самойлов.
Д. Самойлов. 1940-е гг.
Б. Окуджава.
Б. Окуджава, О. Окуджава, З. Гердт, Т. Правдина после концерта Б. Окуджавы.
Б. Окуджава, Г. Поженян на съемках фильма «Застава Ильича» (реж. М. Хуциев).
Арбат. Прощание с Окуджавой. Июнь 1997 г. Фото Ю. Роста.
Существует ли нынче, как это было в нашей молодости, понятие «Тартуская филологическая школа»? Выходят ли по-прежнему «Семиотические сборники Тартуского университета»? Я отстал от жизни и не уследил за этим. А ведь когда-то мы старались следить за литературой такого рода, а если удастся — кому-то удавалось, — ездили в Тарту специально на Лотмановские семинары.
Юрий Михайлович был ученым широчайших интересов, и в каждой из отраслей науки и культуры, которыми он занимался, оставил заметный след.
До личной встречи с ним я знал только то, что он во время войны был артиллеристом, что импонировало мне как бывшему командиру взвода батареи реактивных установок полка морской пехоты. А кроме того, считалось, что артиллеристы, как и моряки, относятся к особой касте среди военных.
Еще я знал историю, приведшую Юрия Михайловича в Тартуский университет. По окончании войны, которую Юрий Михайлович окончил в звании капитана, он обратился в Ленинградский университет как его бывший выпускник за соисканием должности преподавателя филологического факультета. Но ему было отказано под каким-то формальным предлогом: реальное действие пятого пункта анкеты всячески отрицалось.
Тогда ЮрМих попросил места в университете эстонского города Тарту, бывшем знаменитом Дерптском университете, в котором в свое время училось немало известных людей, вроде поэта Н. Языкова.
И в этой просьбе Юрию Михайловичу рады были отказать под тем предлогом, что преподаватели должны были владеть эстонским языком. «Но я им и владею», — ответил соискатель, в кратчайший срок выучивший эстонский, зная заранее, что такой вопрос может возникнуть…
Конечно, я знал труды Лотмана. Любимым из них был «Анализ поэтического текста», на титульном листе которого после просмотра «Стеклянной гармоники» Юрий Михайлович сделал дарственную надпись, выражая свое восхищение фильмом, он так и писал об этом… Книгу эту у меня тут же, как водится, буквально стали вырывать из рук и в итоге зачитали…
Но просмотр этот сподвигнул Юрия Михайловича на отдельную статью о семиотике мультипликационного фильма, в которой он ссылается на мой фильм, называя его «Стеклянной арфой». Репринт этого издания Юрий Михайлович подарил мне с надписью: «Коллеге на строгий суд».
В конце семидесятых я по просьбе редакции телевидения написал сценарий, который сам же и должен был ставить, по повести А. С. Пушкина «Путешествие в Арзрум».
Зная и ценя пушкинские труды Лотмана, я обратился к нему с просьбой быть консультантом.
Время от времени Юрий Михайлович приезжал в Москву, и я решил воспользоваться возможностью встретиться с ним. «Приходите в библиотеку Ленина», — тут же предложил ЮрМих, не сомневаясь в том, что человек, считающий себя интеллигентным, должен быть записан в Ленинку. Этой своей уверенностью он делал мне явный комплимент… Работа эта не состоялась по целому ряду причин, но советы Лотмана я запомнил.
О серьезном интересе Ю. М. к кинематографу, и в частности к мультипликации, говорит то обстоятельство, что Юрий Михайлович пригласил меня и нескольких моих коллег принять участие в университетском семинаре, посвященном кинематографу. В месте со мной и Юрием Норштейном в Тарту приехали наши выдающиеся киноведы Наум Клейман и Михаил Ямпольский.
Поезд в Тарту приходил рано, не позже шести часов утра, и мы, успев наспех одеться и собраться, волновались, встретит ли нас кто-нибудь в столь ранний час. Но встречал нас на перроне не кто-нибудь, а сам Юрий Михайлович Лотман в пальто, шляпе и галстуке…
На семинаре я показывал первый фильм пушкинской трилогии «Я к вам лечу воспоминаньем», притом что второй фильм был уже готов и Юрий Михайлович изъявил желание посмотреть продолжение.
Другим свидетельством интереса Юрия Михайловича к анимации был его приход по моему приглашению на студию «Союзмультфильм». С собой он привел коллегу, также занимавшегося вопросами семиотики, знаменитого ученого-филолога Бориса Андреевича Успенского…
В Юрия Михайловича влюблялись все, кто хоть раз видел и слышал его. Влюблялись в его речь, от легкого заикания и усмешки в усы по поводу, не всегда очевидному для слушателя, делавшуюся еще более обаятельной, — в его галантность, в его юмор, наконец, в его энциклопедическую образованность, которой он не подавлял, а, наоборот, щедро делился, общаясь на равных со слушателями, не столь просвещенными, легко переходя с русского на эстонский или на латынь.
В стране, должно быть, не было ни одного мало-мальски любознательного зрителя, не посмотревшего по телевидению цикл, который вел Юрий Михайлович. — «Беседы о русской культуре». Этот цикл был неоднократно повторен по телевидению и даже выпущен в книжном формате.