Я воспринял это приглашение как бессрочное и, закрученный вихрем текущих дел, решил отложить поход к поэту.
Это была одна из моих ошибок, которые я не могу себе простить: помимо возможности получить книгу из рук автора, я обделил себя другой, не менее ценной возможностью — беседовать с одним из умнейших современников. А в том, что Д.С. был таковым, может убедиться каждый, кто даст себе труд познакомиться с дневниками Самойлова, изданными его вдовой Галиной Медведевой под названием «Поденные записки».
Вообще же книга, которую вы держите в руках, могла иметь следующий подзаголовок: «Неполный свод ошибок, о которых автор не перестает сожалеть».
…Вскоре после нашего разговора Д. С. снова уехал в Эстонию. Он умер после одного из выступлений от сердечного приступа. Говорят, последними его словами были: «Все хорошо!»
Вспоминая людей, близких моему сердцу, о которых я мог бы сказать пушкинскими словами «друзья души моей», я подумал о том, что с такой же любовью мог бы вспомнить иные реалии своего детства и юности — топографические, событийные, мелодические…
Например, клетку с кроликами на Пироговке возле поликлиники, где надо было сдавать на анализ кровь. Это была чрезвычайно неприятная процедура, когда из большого, толстого металлического стержня тебе выстреливали в нежную подушечку пальца острой иглой, после чего в месте прокола появлялась капля крови и медсестра, нажимая на раненое место, трубочной «высасывала» из тебя кровь. Утешением после этого было свидание с кроликами и возможность покормить их заранее припасенной для этого капустой или морковкой…
Или небольшой кинотеатр на улице Бурденко — кажется, он назывался «Клуб научных работников», где, уже в более позднем возрасте, можно было посмотреть фильмы про английского короля Генриха с Чарльзом Лоутоном в главной роли, про Рембрандта, про трех мушкетеров, комедии с Диной Дурбин, «Судьбу солдата в Америке» и даже эйзенштейновского «Александра Невского».
Шекспир был прав: «из ничего не выйдет ничего». Не на пустом месте возник Булат Окуджава. Любовь слушателей, приступом настигшая его в конце пятидесятых, возникла как продолжение любви к сердечным интонациям лучших советских песен.
«Вы слышите, грохочут сапоги», — пел Булат, а в памяти слушателей эхом отзывалось:
Или:
И как ни открещивался Булат впоследствии от «комиссаров в пыльных шлемах», только холуй и начетчик мог услышать в ней восхваление большевизма, а не услышать и не увидеть прямую перекличку с Маяковским и Мейерхольдом, Бабелем и Петровым-Водкиным. (Песня Окуджавы — лучшее звуковое сопровождение к картине Петрова-Водкина «Смерть комиссара».)
Но и песни времен Гражданской войны, и городской романс двадцатых годов не исчезли бесследно в песенной культуре народа. Прежде чем найти свой отклик в поэзии Окуджавы, они уже возникали в песнях Лещенко (не Льва) и В. Козина.
После войны мы заводили патефоны, чтобы снова услышать:
И становилось понятно, что, вопреки всему происходившему вокруг, люди никогда не перестанут любить, мечтать и надеяться.
Оказавшись в гастрольной поездке в Магадане, мой отец встретился там с Вадимом Козиным, который в тех краях отбывал ссылку. Они и раньше встречались в Ленинграде, в память о чем певец подарил родителям фотографию с надписью: «Друзьям моей юности…»
Но я вспоминаю о своей юности и о том именно моменте (казалось, что это произошло внезапно и мгновенно), когда все мои друзья при встрече спрашивали друг друга:
— Ты «Синий троллейбус» слышал?
— А «Из окон корочкой несет поджаристой»?
— А про Ваньку Морозова?..
И друзья сходились у того, у кого имелся магнитофон, а на нем — записи Булатовых песен…
Это позже мы прочли в «Тарусских страницах» повесть Окуджавы «Будь здоров, школяр» и вообще стали что-либо узнавать про этого грузина с завораживающим голосом, будто рассказывающего нам о том, что нам интереснее и ближе всего. О нас самих…