Почему-то вспоминаю Беллу во время прощаний с общими друзьями — Геной Шпаликовым, Альфредом Шнитке, Гошей Рербергом, вспоминаю ее на панихиде в театре Вахтангова, где прощались с Булатом Окуджавой.
Строгое, скорбное лицо под сенью широких полей черной траурной шляпы… Этот образ как бы связывает в моей памяти и тех, кто ушел вслед за Беллой, — Эльдара Рязанова, Наума Коржавина, Владимира Войновича, Марлена Хуциева… Может быть, облик Беллы, ее творчество, ее неповторимый голос и есть образ того прекрасного, что пережили мы в пройденное нами совместно незабываемое время.
Л. Петрушевская, Б. Ахмадулина, А. Хржановский.
Б. Ахмадулина на выставке работ Б. Мессерера в редакции журнала «Знамя» с А. Хржановским мл.
Б. Ахмадулина читает стихи в квартире на Мойке. Ленинград, 1970-е гг.
Наша память устроена так, что начала и концы запоминаются лучше всего. Начну с конца.
3 августа — годовщина смерти моей матери. На пороге дома я встречаю соседку — актрису Татьяну Самойлову. Таня сообщает: «Только что по телевизору передали, что сегодня, в восемь часов утра, погиб…» — она произнесла именно это слово…
Таня делает секундную паузу. Она не может сразу вспомнить эту фамилию — фамилию человека, чьей «полной гибели всерьез», несмотря на многолетнюю тягчайшую болезнь, я не мог допустить — так хотелось, чтобы его физическое присутствие в этом мире никогда не кончалось…
«Что будет с нами, если музыка покинет нас?» — вспоминал в одной из своих статей Александр Блок риторический вопрос Гоголя. Ответ на этот вопрос для меня непредставим, как непредставимым показался в первые секунды смысл Таниных слов: «Погиб Шнитке…»
Я не слышу дальнейших ее слов, я стою, нелепо прижимая к груди букет фиолетовых астр, и десятилетия душевной близкой дружбы, сотни встреч, то подробных и долгих, то на бегу, то прилюдных и шумных, то тихих, один на один, и годы совместной работы, сжавшись в одно бесконечно длящееся мгновение, проносятся в памяти…
Весна 1967 года. Я приступаю к работе над фильмом «Стеклянная гармоника». Тему для сценария, над которым мы трудились вместе с другом еще со вгиковских времен Геннадием Шпаликовым, я извлек из газетной заметки про старинный чудо-инструмент. Это должна быть притча о пошлости и подлости нашей жизни, о том, что противостоять этому может творческое, духовное начало — в фильме оно будет явлено в образе музыки.
Я занят поисками композитора.
Однажды я включаю наш старенький трофейный «Телефункен» (даром что немецкого происхождения) и вздрагиваю в такт с зеленым глазком индикатора настройки: звучит «моя» музыка. Такую музыку к своему фильму написал бы я, если бы обладал этим даром. Слушаю полторы-две минуты — фрагмент обрывается. Я еще пристальнее «впиваюсь» в приемник, чтобы не пропустить имя композитора. Увы, «титры», видимо, были вначале.
Единственная информация, за которую можно зацепиться, это имя ведущего — музыкального обозревателя Анатолия Агамирова. Но ведь я его знаю: мы часто встречаемся на теннисных кортах. В ответ на мой вопрос: «Кто это был?» — Агамиров произносит: «Шнитке».
Фамилию эту я, конечно, слышал. Я знаю ее от брата — виолончелиста Квартета имени Бородина Валентина Берлинского, знаю, что квартет имеет в репертуаре сочинение молодого композитора, которое разрешено играть на Западе, но не удается включить в программу отечественных концертов. В доме на Каретном у Ростика Дубинского, первой скрипки квартета, слушаю это сочинение (Первый квартет Шнитке) и окончательно утверждаюсь в своем решении.
Случай не заставил себя ждать: вскоре на концерте Квартета имени Бородина нас познакомили.
Альфред прочел сценарий и тут же дал согласие писать музыку. Я познакомил его с художником фильма Юло Соостером и Юрием Соболевым, с другими моими друзьями-художниками: Володей Янкилевским, Ильей Кабаковым, Николаем Поповым. Для него это был совершенно новый мир, и я с удовольствием наблюдал, с какой жадностью впитывает Альфред впечатления от посещения квартирных выставок и мастерских.
Помню погожий день в начале осени, когда мы — несколько художников, я и Альфред — отправились на электричке в Белые Столбы. Я имел обыкновение перед началом работы над новым фильмом смотреть в маленьком зале Госфильмофонда (а в некоторых случаях даже выписывать на студию!) отборные фильмы из мировой классики.
В тот раз мы смотрели «Андалузского пса» Бунюэля, «Завещание Орфея» Кокто, «Каникулы господина Юло» Тати и несколько частей «Жюля и Джима» Трюффо.
Комментируя фильмы, обмениваясь впечатлениями, мы могли лучше узнать друг друга.
В круг обсуждения входила также литература, которая была еще интересной на закате «оттепели». Альфред невероятно много читал. При этом в своих суждениях он никогда не подстраивался под чье-то мнение. Имея на все свой самобытный взгляд, он обладал к тому же редчайшей способностью аргументированно и точно этот взгляд излагать.