Альфред растерялся не более чем на 1/24 секунды, затем осторожно достал сигарету из пачки и стал ждать, когда и я выну свою и чиркну спичкой. И вот тут-то и произошло нечто, навсегда мне запомнившееся: красноречивее — в подтверждение врожденной его деликатности — и придумать ничего нельзя. Дождавшись, когда разгорится спичка, Альфред, держа сигарету, как положено, между указательным и средним пальцами, выдвинул ее на уровень живота, подставляя под огонь, — очевидно, полагая, что для процедуры закуривания вовсе не обязательно приближать сигарету к лицу, тем более брать ее в рот, затягиваться и т. п. Я понял, что он взял в руки сигарету первый раз в жизни, но, чтобы не обидеть друга, приготовился вытерпеть за свою деликатность примерно то же, что терпел Пушкин, угощаясь чаем в калмыцкой кибитке…
Есть вещи, которые не поддаются предвидению: сдавать «Стеклянную гармонику» в «Главочку» (так называл Шпаликов наш главк — Госкино СССР) мы повезли на следующее утро после вторжения советских войск в Чехословакию — 22 августа 1968 года. Этим во многом была предрешена судьба и фильма, на двадцать лет задвинутого на полку, и моя личная судьба, вручившая мне еще через день повестку в военкомат — для изучения жизни с другой, так сказать, стороны…
Провожая меня в армию, Альфред пришел с необычным серым полупортфелем-полукейсом в руках. На мой удивленный взгляд он тут же дал разъяснение: «Это стеклянная гармоника» — и открыл портфель. Внутри находился стройный ряд бутылок с выпивкой разных сортов.
«Будешь играть на ней там, куда тебя пошлют», — довольный произведенным эффектом, сказал Альфред.
С Балтики, куда меня определили в полк морской пехоты, я написал письма немногим близким друзьям. И лишь немногие из немногих ответили мне без промедления. Альфред, конечно, был в их числе первым…
Перед тем как впервые услышать Четырнадцатую симфонию Шостаковича в Большом зале консерватории в декабре 1969 года, я «услышал» ее, читая письмо Альфреда о ее первом, закрытом исполнении…
В первый же мой приезд на краткосрочную побывку Альфред пригласил меня в Дом композиторов на прослушивание своего нового сочинения — Второй сонаты для скрипки и фортепиано. «Тебя ждет сюрприз», — загадочно предупредил он.
Музыка Шнитке — всегда сюрприз. Его сочинения не похожи одно на другое и вместе с тем связаны друг с другом незримыми нитями.
Вторая соната была воспринята мной как абсолютно конкретная драматическая повесть последних лет, прожитых нами с Альфредом бок о бок в совместной работе и в общем стыде и боли за все, что происходило вокруг нас.
Это была та же борьба тупых дьявольских сил с гармоническим началом, и неважно было, что есть поприще этой борьбы — наш дом, наше отечество или наша душа. И были там эти напряженные трагические паузы, которые кто-то из музыкантов определил как стоп-кадры… И та же тема, явленная в звуках баховской монограммы (BACH), уже неотделимая для меня от пластических образов нашего фильма, так же строго и возвышенно звучала в музыке Сонаты…
Вернувшись из армии, я, благодаря происшедшим в моей жизни переменам, оказался соседом Альфреда по дому в глубине оврага, что спускался к речке Сетуни Вторым Мосфильмовским переулком.
Мы стали встречаться друг с другом еще чаще, порой вместе возвращались со студии после просмотра материала или после записи…
Иногда мы семьями отправлялись на совместные прогулки. Создавать для себя обстановку уединения Альфред мог при любых обстоятельствах, так что наши жены иногда спрашивали нас: «О чем вы так долго и так увлеченно молчали?»
Тем, с какой целеустремленностью приходил Альфред на запись музыки, я всегда восхищался. Он буквально летал из кабины звукорежиссера к дирижерскому пульту, чтобы сделать необходимые уточнения, а иногда и в корне на ходу переделать то, что было им сочинено заранее, — у него был фантастический дар импровизатора, и он умел заразить им оркестрантов и дирижеров, из которых более других ценил К. Кримца и Ю. Николаевского (речь идет о работе с Симфоническим оркестром кинематографии).
В 1971 году Шнитке написал музыку к мультфильму «Шкаф» по сценарию Розы Хуснутдиновой.
Для него требовалась музыка акцентная, точечная, и я, чтобы хоть как-то увлечь Альфреда, стал внушать ему идею сходства его задачи с той, которую выполняет музыка в японском театре Но.
Спустя несколько лет я прочел в одном из интервью Шнитке, какие уроки он извлек для себя из работы над этой миниатюрой. Я снова был поражен тем, что для него не существовало мелочей: все шло на пользу, в дело.
В фильме «В мире басен» мы решили продолжить найденные нами в «Стеклянной гармонике» принципы коллажа и полистилистики. Так, помимо цитат в изображении, в музыкальную ткань фильма Шнитке включил и грибоедовский вальс, и фрагмент из «Полонеза» Огинского — он звучал в опере-буфф «Кукушка и Петух»…