Музыка для мультфильма пишется с учетом детально — буквально до секунды, то есть покадрово — разработанных акцентов. С этой целью режиссер готовит для композитора специальную графическую партитуру, сделанную на основе режиссерского сценария (за этой партитурой в обиходе почему-то закрепилось название «простыня»).
Приготовил такую «простыню» я и для Шнитке. Именно по ней была написана опера.
Об этой мини-опере я хотел бы сказать особо. Я считаю эту музыку маленьким (по размеру — она длится не более трех минут. — но не по значению) шедевром Шнитке: не знаю, кто, кроме него, мог бы дать на таком ограниченном временном пространстве столь яркий сатирический образ компании льстецов и подхалимов, изливающих (по бумажке читающих) свои славословия друг другу…
В состав цитируемых изображений входили рисунки Пушкина. Этот образ возник у меня в счастливую минуту как воплощение вдохновенного творчества — в фильме это было пение соловья.
В память о нашей первой совместной работе Альфред предложил использовать для этого тему из «Стеклянной гармоники», но впоследствии мы от этого отказались…
Обратившись к пушкинской графике, я не мог предположить, что делаю первый шаг к большой и сложной работе, вылившейся в трилогию по рисункам Пушкина и занявшей в общей сложности более десяти лет…
Одно из качеств Шнитке-композитора — это грандиозный драматургический дар. Просто какой-то шекспировский дух заключен в его умении сталкивать контрастные темы, давать материал в развитии. То необычайное богатство, которое свойственно Пушкину-писателю, Пушкину-человеку, требовало конгениальности композиторской. Я затрудняюсь назвать кого-либо, кто бы так, как Альфред Гарриевич, справился с подобной задачей…
Не могу не вспомнить один эпизод, который произошел в начале работы над фильмом и меня в свое время глубоко ранил, а уж можно себе представить, как ранил Альфреда Гарриевича. Дело в том, что у нас на студии работал музыкальным редактором очень малоприятный господин, который своим поведением доказал, что он человек и нетворческий, и неумный, и если в чем-то профессиональный, то это в плане доносительства: он просто написал донос в Союз композиторов. Альфред, в силу своей широты душевной, об этом никогда не вспоминал, но это был очень тяжелый момент…
(Я рассказывал однажды этот эпизод в кругу консерваторских однокурсников Альфреда, и последовал вопрос: «Это не Эмик Захаров был?..»)
Суть этого доноса заключалась в том, что как же это так и кто же это у нас теперь пишет музыку в фильме, посвященном нашему народному достоянию, и так далее. Альфред прямо мне об этом не сказал поначалу, а сказал, что, может быть, я еще раз обдумаю его кандидатуру — это после десятилетней дружбы и совместной работы. Я понял: тут что-то не то. В конце концов я сказал: «Говори прямо, в чем дело, может быть, какие-то обстоятельства тебе мешают продолжить нашу работу? Я, естественно, тебя ни в чем неволить не буду, поступай как знаешь, но скажи мне, в конце концов, реальную причину». И Альфред мне признался, что есть такое письмо, такой донос…
Я написал письмо в ту же организацию, откуда «пришел сигнал», письма написали и Элем Климов, Андрей Смирнов…
Интересно, в каких-нибудь анналах хранятся или нет эти документы, свидетельствующие о нелегком пути Альфреда даже в такой, казалось бы, безобидной области, как музыка для кино…
…Обычно Пушкин и его время ассоциируются с Моцартом, Россини, Глинкой…
При этом мы забываем, что Пушкин был современником Бетховена, чью музыку он слышал в концертах — тому есть свидетельства… Думаю, ранние ростки немецкого романтизма также могли найти отзвук в его душе. В этом нашем предположении коренится происхождение сочиненной Шнитке красивейшей лирической темы, которую мы условно обозначили как «брамсовскую».
Шнитке замечательно повернул ее в русло русской напевности. Появляясь как меланхолически-медитативная в первом проведении у рояля, эта тема, пройдя через ряд преобразований, возникает в финале в эпизоде «Наводнение» как тема бури и смерти, «упоения в бою и бездны мрачной на краю»…
Я не знаю, сохранились ли записи исполнения Шнитке своих сочинений. Тем более драгоценны соло рояля, звучащие в нашей трилогии: почти все они записаны самим композитором…
В картине есть эпизод, где Пушкин, издеваясь над светской чернью, саркастически пародирует своих недругов. Эпизод был задуман мною как балаганная импровизация.
Скоординировать работу Сергея Юрского и Шнитке таким образом, чтобы один из них подстраивался под фонограмму другого при последующей записи, конечно, было возможно. Но я понимал, что потеряю главное: ту уникальную возможность взаимной подзарядки, которую два больших артиста могут получить только в случае совместного синхронного творчества, находясь «здесь и сейчас» одновременно.