– Ну, это мне сразу видно было. Ещё когда меня Митро первый раз в дом привёл, стою я на пороге, смотрю на цыган… а они на меня… Страшно - все незнакомые, чужие, а мне двадцать лет всего. Тихо в доме так. И вдруг слышу - поёт кто-то. Голосок вроде детский, а хорошо поёт - сил нет!
"Меня в толпе ты не узнала" - это модный тогда романс был, новый. Я и бояться забыла, кручу головой, не могу понять - где певица. Вдруг вижу - на четвереньках из-под стола лезет! Глазастая, ресничищи до полщеки, волосы копной, куклу за ногу волочит - малявка! Я сразу поняла - первая певица будет. Значит, красавицей выросла?
– Да… хороша, - нехотя отозвался Илья.
Ольга искоса взглянула на него.
– Раз хороша, отчего не сватаешь?
– Куда нам… - отмахнулся он. Хотелось сказать это как можно равнодушнее, но Ольга понимающе улыбнулась:
– Что так? За тебя отдать могут. Деньги хорошие имеешь, если захочешь - и дом свой купишь, в хоре первый тенор… Я слышала, как про Смоляковых в Москве рассказывают, только не знала, что это вы с Варькой.
Да тебе сейчас только пригрозить, что из хора уйдешь, - и Яков Васильич Настьку не глядя отдаст.
Илья молчал. И вздрогнул от неожиданности, когда ладонь Ольги легла ему на плечо.
– Ты с ней самой не пробовал говорить?
Он пожал плечами, отвернулся. Вздохнул… и вдруг, сам не зная как, рассказал Ольге всё. О том, как впервые увидел Настьку тёплым осенним днём. О том, как лазил ночами на ветлу, чтобы только взглянуть на неё, как ему снились блестящие чёрные глаза и косы до колен. О князе. Об уговоре вдвоём бежать из Москвы. И обо всём, что случилось после.
Ольга слушала внимательно, не перебивая. Её сухая горячая рука поглаживала Илью по плечу.
– Ну так что ж, - медленно выговорила она, когда Илья умолк, уставившись в пол. - Сбежнев, говоришь, уехал? Тебе и карты в руки. Сватай.
– Ещё чего! - вспыхнул он.
Рука Ольги сползла с его плеча.
– А-а, вон что… - протянула она. - Не хочешь порченую брать?
– Не хочу, - зло сказал Илья. Ольга, откинувшись на подушки, в упор посмотрела на него.
– Что ж… Настоящий цыган.
Илья молчал. Он привык слышать эти слова как похвалу, но в голосе Ольги так явно сквозила насмешка, что Илья не смог даже глаз поднять на неё. К счастью, в горницу вошла Варька с кружкой травяного отвара. За спиной сестры Илья незаметно выскользнул за дверь.
Между тем к Живодёрке подбиралась весна. Ещё стояли морозы, ещё мели мартовские метели, выл ветер, колотя по гудящей крыше сучьями ветлы, и под утро домики оказывались заметёнными до окон. Но в полдень солнце уже поднималось высоко, снег пластами сползал с повлажневших ветвей деревьев, уже по-другому пахла кора старой ветлы, веселее делались лица живодёрцев.
Длинная, холодная, надоевшая всем зима шаг за шагом отступала.
На Масленицу солнце снопами било в окна. Слепящий свет весело дробился на грифах висящих на стене гитар. По полу скакали солнечные пятна, на осколок Варькиного зеркала нельзя было взглянуть. С улицы слышались песни и радостный гам: ребятишки катали из липкого снега последнюю бабу. С кухни доносилось шлёпанье теста и мощные басовые раскаты Макарьевны, распевавшей "Гей, матушка-солдатушка". Варька, выставив из дома парней и подоткнув выше колен старую юбку, взялась мыть полы. Ольга, всю ночь накануне промучившаяся кашлем, лежала с закрытыми глазами, запрокинув серое, осунувшееся лицо. Варька с тревогой посматривала на неё.
– Ты бы хоть сейчас заснула, - с досадой сказала она, вытирая локтем потный лоб. - Поспи, сделай милость, пока блины дойдут, а то… Илья!!! Да чтоб тебе, куда ты?!
Варька замахнулась тряпкой, и Илья, с грохотом ворвавшийся в горницу в облепленных грязным снегом валенках, едва успел отпрыгнуть назад, в сени.
– Варька, выйди! - не обидевшись, позвал он. - Там на улице Масленицу провожают!
– Ну вот, только мне и дела… - пробурчала Варька, снова нагибаясь к ведру.
Но едва за братом захлопнулась дверь, она бросила тряпку и подбежала к окну.
Ольга слабо улыбнулась, глядя на то, как Варька, плюща нос, прижимается к запылённому стеклу.
– Что там, девочка?
– Масленицу несут! - Варька подошла поправить ей подушку. - Вот я тебя сейчас к окошку поверну, сама посмотришь.
По Живодёрке валила весёлая орава молодёжи - мастеровые, фабричные девчонки, половые из трактира "Молдавия", девушки мадам Данаи, подмастерья из ткацкой, студенты, цыгане. Вышедший за ворота Илья увидел смеющиеся глаза Гашки Трофимовой в новой шали поверх полушубка, Ваньку Конакова в расстёгнутом на груди кожухе, Стешку, откусывающую от сложенного "конвертиком" блина. Под ногами у взрослых вертелась детвора.
Вдоль по улице неслась залихватская песня на мотив "Барыни":
