Достоевский полностью

Но кроме рукоплесканий речь вызвала и обратный эффект. Многие зарубежные оппоненты и некоторые русские были возмущены якобы «заносчивостью» оратора и тем, что он представил русских Богом избранным народом, а русским лишь бы не отстать, а уж вести кого-то за собой – вообще из ряда вон выходящая идея. Достоевский предполагал, что обвинения такого рода вполне возможны, и ответил на них еще в своей речи: «Почему же нам не вместить последнего слова Его (Христа)? Да и сам он не в яслях ли родился?» Но противники не приняли во внимание данный аргумент. А.Д. Градовский[138] назидательно поучал Достоевского: «Русская мысль, уважаемый г. Достоевский, не есть стремление к всечеловеческой гармонии, но, как мысль каждого иного народа, она есть сознание главных потребностей народа и настоятельности их удовлетворения…» Пушкинская речь взбудоражила общественность – одни говорили одно, другие вещали другое, – но и те, и другие понимали, что произошло важнейшее событие, хотя до конца и не понимали его значение. «Чувствовалось, что на душе светло и хорошо, чувствовалось, что за эти дни стало лучше, выше, чище, но что, как и почему – оставалось неясным…»[139] И.С. Тургенев, у которого с Достоевским были не самые дружественные отношения, писал так: «Эта очень умная, блестящая и хитроискусная, при всей страстности, речь всецело покоится на фальши, но фальши крайне приятной для русского самолюбия». Федора Михайловича удивила позиция оппонентов: «Неужели восторг был оттого, что мы всех могущественнее и длинноголовее?» К счастью, имелись и те, кто понял главную мысль произнесенной Достоевским речи. Л.Е. Оболенский адекватно отразил нападки критиков: «…Если вы только русский, вы не можете не понять, то вы поймете и то, что каждая нация обязана иметь такой “огненный столб”, который вел в пустыне племя Израиля, без этого знамени оно заблудится в степи, оно не захочет идти дальше, томимое жаждой и палимое зноем. Идеал нации – великая сила, великий библейский огненный столб: пока он светит, люди идут, даже умирая, идут, потому что видят его, потому что верят, потому что он светит, значит он есть, значит – придем. … Стало быть, идеал есть реальная, физическая сила, и эту-то силу Ф.М. Достоевский пробудил в русских сердцах, показал ее воочию, и его не забудут вовеки, как не забыт Моисей и его огненные столбы».

Что интересно, возник контраст между теми, кто слушал «Пушкинскую речь», и теми, кто узнал ее содержание из газет и журналов. Можно объяснить это мастерством выступающего, как озвучил Г.И. Успенский[140], сказавший, что Достоевский «желал всех силою своего слова покорить, всем понравиться и быть приветствованным всеми». А можно тем, что Федор Михайлович был искренен в том, что говорил. Как бы «дилетант» в литературном мире, А.И. Штакеншнейдер[141] сказал: «И не великому поэту одному указали Вы (Достоевский. – Прим. авт.) его высокое место, Вы указали его и для России, подняли наш угнетенный дух, от той-то радости и заплакали Ваши слушатели». Впоследствии многие воинственные оппоненты успокоились и поняли позицию, обозначенную Ф.М. Достоевским. Не все приняли, но поняли. Дебаты продолжались долго, если быть более точной, они продолжаются и сейчас. Но сам Достоевский ни о чем не жалел: «Знаю, слишком знаю, что слова мои могут показаться восторженными, преувеличенными и фантастическими. Пусть, но я не раскаиваюсь, что их высказал. Этому надлежало быть высказанным». Для него всегда в приоритете стояла христианская идея братства и любовь к русскому человеку и своей родине. После смерти Федора Михайловича Достоевского в газете «Русь» И.С. Аксаков[142] по поводу Пушкинской речи писал: «…знаменательна и утешительна самая возможность таких минут в нашей русской общественной жизни, когда правда берет свое, является в торжестве, все покоряет себе своею властью, все и всех единит собою: это правда христианская, это правда русского глубоко-народного чувства…»