Когда раввин Макс Лилиенталь, <приглашенный гр. Уваровым в качестве советника по внедрению светского образования в еврейских школах (ешивах) —
<…>
…среди образованных русских — видели ли они Берлин или Париж своими собственными глазами или только читали о них — в течение XIX века развилась постоянная одержимость Европой как моделью того, что, как они восхищались или опасались, станет будущим России. Среди славянофилов и западников, реакционеров и революционеров европейская цивилизация стала критерием для практически всех направлений мысли, касавшихся самодержавия России, общества и империи.
Вопрос о том, что делать с недавно приобретенным империей еврейским населением, как ввести его в сферу государственного контроля и уменьшить предполагаемые вредные аспекты его отношений с окружающим населением, <тоже пытались разрешить путем заимствования европейских достижений в этом направлении>. <…> обращение к урокам европейского опыта стало обычным для официальных, так же как и для общественных, дискуссий по «еврейскому вопросу» в России. <…> русское правительство организовало несколько исследований политики в отношении евреев в различных европейских странах и время от времени с теми же целями отправляло за границу миссии, занимавшиеся выяснением деталей. Например, после изучения политики в еврейском вопросе Австрии, Бадена, Баварии, Пруссии и Франции министр государственных имуществ Николая I П. Д. Киселев, пришел к заключению, что Россия должна следовать примеру западных соседей и упразднить еврейскую общинную автономию, одновременно воспитывая модернизированный раввинат, чтобы освободить еврейское образование от пагубного влияния Талмуда. Напротив, когда профессор богословия Московской духовной академии Н. П. Гиляров-Платонов был направлен в 1857 г. в Западную Европу с заданием изучить вопрос о том, как правительства там занимаются интеграцией своего еврейского населения, он пришел к выводу, что европейская модель была менее успешной, чем представлялась, и не могла быть воспроизведена в России без нарушения фундаментальных сторон се государственной структуры. Цитируя современных ему немецких противников еврейской эмансипации[235], Гиляров-Платонов утверждал, что даже эмансипированные евреи не «слились» с окружающим населением. Более того, исходя из опыта Бельгии и Нидерландов, он заключал, что многонациональные государства не могли позволить себе дать волю стремлениям подвластных им народов (еврейского или какого-либо другого) или заигрывать с «искусственными» представлениями о добровольном, основанном на договоре гражданстве, рискуя распадом империи.
Однако среди российских наблюдателей «еврейского вопроса» в Европе тревожные суждения Гилярова-Платонова были в то время исключением[236]. Куда более общепринятым был довод о том, что России следует выборочно приспособить европейские методы, чтобы умножить полезность евреев для государства, распустив их обособленные общинные институты, изменив их профессиональные занятия и «слив» их с окружающим населением.
<…>
<Учрежденный в 1860 г. в Париже> Всемирный еврейский союз (ВЕС)[237] <…> одобрил мнение <…>, что евреи успешно «слились» с окружающим населением в Англии, Франции и других странах, где им были предоставлены равные права, и что имелись основания ожидать, что подобные результаты могли быть достигнуты в России. Александр II написал, что он «совершенно разделяет» мнение комитета. Стремление повторить в России несомненный успех еврейской интеграции в европейских государствах <вызывало недовольство со стороны российских охранителей>. <Например,> славянофил Иван Аксаков <язвительно писал>, что «французы, немцы, англичане дали ему <еврейскому вопросу> самое либеральное разрешение; чего тут сомневаться? Кто посмеет идти против такого авторитета? Напротив — тут можно либеральничать безопасно <…>, можно легким способом удостоиться аттенции иностранной журналистики и самому, в собственном сердце, почувствовать себя передовым человеком!»[238].
Новая еврейская элита, будь то купцы или представители дипломированной интеллигенции, также с энтузиазмом следила за европейским примером. «На долю русских евреев, — заключал Адольф Ландау[239] в 1873 г., — пришлось опоздать на поприще исторического развития полувеком против своих единоверцев в Германии; русским евреям приходится теперь проделать почти буквально тот самый процесс самопересоздания, который так блистательно совершен немецкими евреями в конце прошлого и начале нашего столетия». Хотя русское еврейство еще не выдвинуло из своих рядов своего Мозеса Мендельсона, а Россия — своего Лессинга, Ландау призывал читателей утешиться существованием «готовых примеров и образцов», благодаря которым гражданское и социальное преобразование евреев в России могло быть «закончено в гораздо более короткий срок, и не повторяя тех ошибок и задов, которые замедлили это дело в Западной Европе».
До 1880-х гг. царский режим также рассматривал обращение европейских государств со своим еврейским населением в качестве образца. Но власти едва ли разделяли мысль Ландау о безотлагательности вопроса. Как мы видели, правители России стремились, чтобы любые изменения в положении евреев империи происходили как можно более постепенно. Те, кто пытался оправдать медленное продвижение еврейской интеграции (и некоторые, выступавшие вообще против нее), обычно обращались к идее, что евреи России погрязли в фанатическом сепаратизме, враждебны к христианскому обществу и не (или еще не) похожи на евреев Франции или Германии. Как однажды заметил Максу Лилиенталю министр народного просвещения С. С. Уваров: «Поверьте мне, если бы мы имели таких евреев, каких я встречал в различных городах Германии, мы бы относились к ним в высшей степени иначе, но наши евреи совершенно другие».
Оценивая диахронически и с определенного расстояния, можно сказать, что путь еврейской эмансипации в России соответствует в значительной степени европейскому образцу или, по крайней мере, имеет тесные параллели с опытом отдельных европейских государств. Как Пруссия и Австрия, Россия обрела обширное еврейское население непреднамеренно, в результате разделов Польши. То же самое справедливо и для Франции (с завоеванием Эльзаса и Лотарингии в XVI и XVII веках) и Баварии (результат восстановления политических границ на Венском конгрессе в 1815 г.). Поздняя имперская Россия использовала многие из таких же приемов для контроля над своим еврейским населением, как и европейские государства в начале Нового времени, включая ограничения на жительство, занятия, заключение браков и владение собственностью, а также коллективное налогообложение и плату за привилегии. Только введение обязательной рекрутской повинности для евреев Николаем I, независимо от какого-либо движения в сторону эмансипации или всеобщей воинской обязанности, значительно отклонялось от европейского образца.
Часто отмечаемая противоречивость и медлительность царской политики по отношению к евреям России едва ли являлись чем-то уникальным в европейском контексте. Как и Россия в эпоху «Великих реформ», большинство европейских государств (за исключением Франции) сняли правовые ограничения в отношении евреев не одним широким жестом, а целым рядом актов на продолжавшемся почти столетие зигзагообразном пути, что создало бесчисленные варианты частичной эмансипации. Та роль, какую сыграли Гинцбурги и другие состоятельные еврейские ходатаи в России до 1881 г., являлась отзвуками карьеры придворных евреев Центральной Европы, чьи финансовые услуги ранним абсолютистским государствам обеспечивали им привилегированное положение и влияние на политику в отношении евреев, — а временами и возмущение еврейских общин, служивших объектом этой политики. Более того, различные аргументы, разработанные в процессе длившихся десятилетиями споров по поводу еврейской эмансипации, хотя и отличались по силе, не были в поздней имперской России качественно иными, чем их предшественники в Европе. Почти повсеместно на Европейском континенте революции, войны (особенно поражения в этих войнах) и изменение политических границ являлись необходимыми катализаторами в процессе снятия правовых ограничений, касавшихся евреев, и здесь Россия также не была исключением. Так произошло во Франции в 1791 г., в немецких и итальянских государствах во время наполеоновских войн, по всей Центральной и Западной Европе во время революции 1848 г., в Австро-Венгрии после поражения от Пруссии в 1866 г. и в Германии и Италии после объединения. В России решающие сдвиги в правовом положении евреев были вызваны крымским поражением в 1855 г. (выборочная интеграция) и революциями 1905 г. (политические права) и 1917 г. (полная гражданская эмансипация). В этом отношении еврейская эмансипация пришла поздно к царской империи только в том смысле, что необходимые сейсмические потрясения случились сравнительно поздно для старого режима России.
Однако в контексте этих широких параллелей с европейскими странами русско-еврейская встреча продемонстрировала несколько отличительных особенностей. Прежде всего, она развертывалась в эпоху, когда иерархические корпоративные сословия России являлись еще основными источниками социальной идентичности и механизмом, через который царское государство воспринимало и управляло своим населением. Неподготовленное к упразднению различных «гражданских обществ», как иногда именовались отдельные сословные группы России, царское самодержавие стремилось использовать их в качестве канала для еврейской интеграции. Этот подход приводил к тому, что, какая бы форма интеграции ни существовала в имперской России, еврейское население было бы широко фрагментировано различными привилегиями и обязанностями. Нигде больше в Европе внутренняя стратификация еврейского населения не была столь неотъемлемой и столь логически вытекающей частью государственной политики. Конечно, другие государства различали евреев по богатству, иногда по уровню образования, но редко для того, чтобы отбирать и распределять целые группы в соответствующие (христианские) корпоративные структуры.
Краткий обзор такой политики в различных европейских странах проиллюстрирует это положение.
По всей Европе начального периода Нового времени небольшому числу отдельных евреев и их семьям предоставлялись князьями и монархами особые привилегии, обычно в качестве вознаграждения за ведение финансовых дел. Так, билль, принятый британским парламентом в 1753 г. (и позднее отмененный пол давлением народных волнений), открыл возможности натурализации для евреев, но только в индивидуальном порядке и с одобрения парламента в каждом отдельном случае. Многие правители дифференцировали евреев, проживавших на различных подвластных им территориях. Эдикты о терпимости (1781–1782), например, обнародованные императором Иосифом II в Австрии, предоставляли различные привилегии евреям Вены, Богемии, Венгрии и других мест. Во Франции старого режима ак-культурированные сефардские общины юго-запада недвусмысленно потребовали такого дифференцированного отношения, обратившись к монарху с ходатайством о получении больших привилегий, дистанцируя себя от более замкнутых (и более многочисленных) ашкеназов Эльзаса и Лотарингии. И в самом деле, невзирая на их оппозицию партикуляризму любого рода, французские революционеры изначально в 1790 г. предоставили «активное гражданство» только одним сефардам, а не всем евреям Франции. Однако, уязвленные доводом, что это равносильно «созданию среди евреев своего рода аристократии», в следующем году они распространили равные условия и на ашкеназов. Таким образом, евреи Фракции в течение почти года испытали тот вид правовой стратификации, который был определяющим фактором для русского еврейства более полстолетия.
Пруссия создала прецедент, самый близкий к российской практике навязывания различных правовых статусов среди еврейского населения в течение длительного периода времени. Так же как и во многих государствах, обращение Пруссии со своими евреями имело географические различия, например, между Бранденбургом, где евреи жили непрерывно с 1671 г., и Позеном (Познанью), где большинство еврейского населения было обретено в результате разделов Польши. В Бранденбурге установленная монархией в 1750 г. тщательно разработанная иерархия категорий включала «в целом привилегированных евреев» (которые имели право селиться свободно, покупать недвижимость и передавать свои права наследникам), непривилегированных покровительствуемых евреев» (чьи права на жительство были обусловлены их занятием «полезными» профессиями) и «терпимых евреев», чье право на жительство требовало поручительства «покровительствуемого еврея» и кто был объектом множества других ограничений. Эти и другие различия, которые имели силу до 1812 г., бесспорно, усиливали напряженность в самой еврейской общине. Однако здесь также важно отметить отличия от ситуации в России. Еврейская элита в Пруссии фактически не сыграла никакой роли в формировании законодательства 1750 г., которое было направлено на усиление экономической полезности евреев, но не ставило своей целью интегрировать их. Действительно, иерархическая сетка, наложенная на еврейское население, имела мало общего с самой прусской сословной системой. И за пределами Бранденбурга — Пруссии немецкие евреи, по крайней мере до прихода Наполеона, продолжали зависеть от грамот, обещавших защиту или терпимое отношение, предоставлявшихся отдельным людям, а не категориям населения.
Второй фактор, отличавший русско-еврейскую встречу, был связан с природой самого русского еврейства. Вопреки мифологии о солидарности местечка, русское еврейство XIX века внутри было значительно более глубоко разделено, чем его единоверцы где-либо в Европе столетием ранее. <…> Вместе с громадным давлением насильственной воинской повинности и отказом режима от признания кагала внутреннее соперничество сформировало беспрецедентно мощный растворитель традиционных форм общинной солидарности. Ходатайства еврейских купцов, студентов и других элементов, которые помогли начать политику выборочной интеграции, свидетельствуют о глубоком расколе в еврейском обществе к середине XIX столетия.
Таким образом, процесс еврейской интеграции начался в России в то время, когда распад еврейских внутренних общинных структур ушел значительно дальше, чем в Европе столетием раньше. Поэтому центробежный эффект навязанного государством расслоения русского еврейства был гораздо более значительным.
В-третьих, в течение всего XIX века размеры и внешняя мощь России позволяли ее правителям проводить политику в отношении евреев в обстановке, почти полностью свободной от иностранного вмешательства. Наполеон, в отличие от установленного им порядка в захваченных немецких и итальянских землях, не пытался вводить еврейскую эмансипацию во время своего нашествия в Россию в 1812 г. Парижский мир (1856) после Крымской войны также совершенно не затрагивал внутреннюю политику России, чем решительно отличался от решений Берлинского конгресса (1878), принуждавших Румынию, Болгарию, Сербию и Черногорию предоставить, по крайней мере на бумаге, своим еврейским подданным юридическое равноправие[240]. У России не было ничего общего и с опытом разваливавшейся Османской империи, в чьи дела западные страны свободно вмешивались для защиты прав немусульманских подданных и где модернизаторская образовательная миссия ВЕС трансформировала статус османского еврейства в окружающем обществе. В лучшем случае зарубежные страны пытались изменить отношение России к ее евреям, организуя общественные протесты в ответ на погромы и ритуальные наветы, но не похоже, что эта стратегия оказала сколько-нибудь значительное влияние на события в России.
Таким образом, европейская модель еврейской эмансипации предлагалась русским и русским евреям не под дулом ружья или в тексте международного договора, а путем примера, силой идей и мнений.
В-четвертых, — и здесь пределы диахронического анализа выступают на передний план — русский эксперимент с выборочной интеграцией начался как раз в то время, когда евреи в современной Европе завершали свой длинный путь к полной правовой эмансипации. Какими бы вынужденными ни были аналогии между евреями в поздней имперской России и их единоверцами где-либо еще в Европе пятьюдесятью или ста годами ранее для Лилиенталя, Ландау и других, на практике «действительно существующая» еврейская эмансипация, которая пронеслась с Запада на Восток через весь Европейский континент, сильно ускорила ожидания среди реформаторски мыслящих евреев России. К 1870-м гг., не говоря о начале XX века, осторожный избирательный подход России к еврейской интеграции уже казался значительно менее просвещенным, чем подобная политика европейских правительств в предшествующую эпоху. Только в контексте завышенных ожиданий русско-еврейской интеллигенции мы можем понять глубину возмущения против Евзеля и Горация Гинцбургов, Генриха Слиозберга <…> и других, кто на протяжении десятилетий проявлял готовность согласиться на меньшее, чем полная эмансипация. К 1890-м гг., вспоминал Слиозберг, «все усилия должны быть направлены на сохранение того, что было дано раньше, и на предупреждение дальнейших ограничений в правах евреев», подход, который часто представлял нотаблей в качестве фактических защитников глубокого неравноправия среди евреев долго после того, как свобода и равенство стали нормой ставить целью постепенные улучшения и подотчетность по принципам, исповедовавшимся петербургской элитой, остается вопросом для исторических суждений. Однако определенно ясно, что эта дилемма, стоящая перед любым освободительным движением, сталкивающим в своих собственных рядах радикалов с умеренными, идеалистов с прагматиками, была резко усилена живыми примерами еврейской эмансипации за западной границей России.
Русские евреи обычно предполагали, что скорее положение их единоверцев где-либо в Европе, чем положение других нерусских меньшинств в царской империи было тем стандартом, по которому следовало оценивать их собственные условия существования. Тем не менее имперская структура предлагает полезный контекст для размышлений о русско-еврейской встрече. Как отмечают исследователи Российской империи, никогда не существовало постоянной, всеобщей политики по отношению к этническим и религиозным меньшинствам или даже специального бюрократического департамента, ответственного за имперское управление в этой сфере. Однако, когда это было возможно, царское государство управляло своими нерусскими подданными, абсорбируя их в российскую сословную систему. Привилегии и обязанности обычно распространялись не на целые национальности, конфессии или регионы, а на сословные группы, соответствовавшие, насколько это было возможно, социальной иерархии самой России. До эпохи «Великих реформ» эта практика была наиболее заметной на вершине общественной лестницы, где нерусские наследственные правящие элиты (например, среди поляков, балтийских немцев, грузин и татар) были инкорпорированы в российское дворянство и обращены в инструменты имперского правления.
Однако многие из национальных меньшинств империи не обладали наследственными правящими классами. Как мы видели в случае с евреями, первоначально царское правительство попыталось сформировать их собственную (ненаследственную) элиту, официально обученный раввинат, лояльный государству и зависящий от него. Когда этот подход закончился неудачей, политика в отношении евреев последовала общему пореформенному образцу, когда упразднялись особые привилегии для исконных элит, ограничивалась их функция как местных уполномоченных имперского правительства и взамен привлекались экономически «полезные» элементы меньшинств в русскую сословную иерархию. Еврейский случай отличался отсутствием обычных устанавливающих связи стратегий: ни смешанный брак (невозможный без крещения), ни государственная служба не играли существенной роли в интеграции евреев. Несмотря на ее стремление к аккультурации, новую еврейскую элиту не подпускали на пушечный выстрел к правящим структурам России, а после 1881 г. она в значительной степени лишилась даже того влияния, которое близость к власти могла создать ей в глазах еврейского населения.
Наконец, выборочная интеграция являлась крайне несбалансированным экспериментом. В некоторых аспектах — как, например, попытка обратить евреев в крестьян — она потерпела неудачу с самого начала. В других — вхождение евреев в русскую образовательную систему, а оттуда в профессиональную сферу и другие области интеллектуальной деятельности — она удалась, выйдя далеко за пределы намерений правительства. Ошеломляюще мощное вхождение евреев в еще только зарождавшееся гражданское общество имперской России[241] в такой же мере, как и призрак «особого» еврейского участия в революционном движении, привели к тому, что царский режим потерял доверие к своей собственной политике. Конечно, требования, чтобы жительство всех евреев вновь было ограничено чертой оседлости или чтобы все они были высланы из России, имели мало влияния на государственную политику. Подобно всем «Великим реформам», выборочная интеграция не была в сколько-нибудь значительной мере обращена вспять, а лишь урезана. Каналы, по которым евреи могли законным путем достигать обширных внутренних губерний России, высшего образования и делать карьеру, соответствующую духу нового времени, были преднамеренно сужены, в то время как размеры еврейского населения империи и его стремление участвовать в общественной жизни страны значительно возросли.
Однако для небольшого, но очень заметного еврейского меньшинства, выборочная интеграция произвела результаты, чрезвычайно похожие на результаты европейской эмансипации. Она принесла широкие возможности для социальной и географической мобильности в стране, ощущавшей острую потребность в предпринимательской и профессиональной активности. Она раскрыла возможности существования еврейской общины, построенной на строго добровольных началах, и потенциальные опасности аккультурации, за которую не надо было платить вероотступничеством. Как следствие, к 1880-м гг. имелось два типа русского еврейства: масса юридически и культурно изолированных евреев, ограниченных в проживании чертой оседлости, и небольшое, но растущее число эмансипированных евреев в черте и за ее пределами, чья интеграция в верхние слои окружающего общества (хотя определенно не в правящую элиту) происходила значительно быстрее, чем кто-либо мог ожидать. В этом плотном конгломерате средневековые формы еврейского сепаратизма процветали наряду с типично современными формами социальной мобильности.
Утвердив новые формы иерархии в еврейском мире, выборочная интеграция в результате помогла развиться тому, чего французские революционеры стремились избежать, а именно «концентрации среди евреев разновидности аристократии». Это не была, конечно, аристократия в смысле наследственной правящей элиты, хотя многие современники рассматривали три поколения династии Гинцбургов как близко подошедшие к ней. Новые силы, выпестованные выборочной интеграцией, не смогли полностью затмить власть традиционной раввинской элиты. Тем не менее движение еврейского богатства и учености — в прямом и переносном смысле, за «черту», серьезно переориентировало еврейское общество [НАТАНС. С. 411–424].
