Константин Леонтьев продолжал полемику с Достоевским и после смерти писателя. Существует мнение, что он вообще не признавал каноническим православие Достоевского и даже сомневался в его религиозности. После выхода в свет романа «Братья Карамазовы» Леонтьев писал: «У нас истинно православных художественных произведений вовсе нет. Считать православным романом «Братьев Карамазовых» могут только те, которые мало знакомы с истинным православием, с христианством св. отцов и старцев афонских и оптинских». Статья Леонтьева «Оптинский старец Амвросий» («Гражданин». 1891. С. 313) завершается словами:
Позволю себе напомнить, что многие думают, будто отец Зосима в «Братьях Карамазовых» Достоевского более или менее точно списан с отца Амвросия. Это ошибка. От. Зосима только наружным, физическим видом несколько напоминает от. Амвросия; но ни по общим взглядам своим (наприм., на перерождение государства в Церковь!), ни по методе руководства, ни даже по манере говорить — мечтательный старец Достоевского на действительного оптинского подвижника не похож. Да и вообще от. Зосима ни на какого из живших прежде и ныне существующих русских старцев не похож. Прежде всего все эти старцы наши вовсе не так слащавы и сентиментальны, как от. Зосима. От. Зосима это воплощение идеалов и требований самого романиста, а не художественное воспроизведение живого образа из православной русской действительности.
В статье того же года «Достоевский о русском дворянстве» Константин Леонтьев писал:
Правда, в религиозных представлениях своих Достоевский не всегда строго держался тех общеизвестных катехизических оснований, которыми руководится все восточное духовенство наше, и позволял себе переступать за пределы их, то влагая в уста русских монахов предсказания о повсеместном превращении государств в одну на земле торжествующую Восточную Церковь («Братья Карамазовы»), то сам пророчествуя о какой-то непонятной и «окончательной» всеобщей «гармонии» земной жизни под влиянием некой особенной русской или славянской любви! Его необузданное творческое воображение и пламенная сердечность его помешали ему скромно подчиниться стеснениям правильного богословия и разрывали в иных случаях его спасительные узы. Он переходил своевольно, положим, за черту общеустановленного и разрешенного, но зато он и всему тому поклонялся и все то чтил и любил, что находится по ту сторону черты. Он только прибавлял нечто свое, излишнее и неправильное; но он ничего правильного, ничего издавна иерархией освященного не только не отвергал, но и готов был всегда горой стоять за это правильное и освященное [ЛЕОНТЬЕВ К. (II). С. 299–306].
В своем критическом анализе Леонтьев исходил из убеждения, что:
