«Достоевский по своей лирической субъективной натуре вообразил, что он представляет нам реальное православие и русское монашество <…>, тогда как, в самом деле, для Достоевского его мечты о небесном Иерусалиме на этой земле были дороже, как жизненной правды, так и истинных церковных нравов».
Леонтьев подметил противоречивость Достоевского. Не Иван Карамазов отвергал билет на вход в рай, а сам автор, которого больше беспокоит вопрос об устройстве рая на земле, чем рай на небе. Достоевский относится с большим равнодушием к судьбе человека после смерти, и стремится только верить в бессмертие души. Леонтьев критикует непоследовательность Достоевского. В статье о «Всемирной любви», анализируя «Пушкинскую речь» Достоевского, он заявляет, что Достоевский борется за какую-то счастливую жизнь для всего человечества, забывая о неизбежном пришествии Антихриста и о том, что «Христос пророчествовал не гармонию всеобщую, не всеобщий мир, а всеобщее разрушение <…>; пророчество всеобщего примирения людей во Христе не есть православное пророчество, а какое-то общегуманитарное. Церковь этого мира не обещает». Достоевский мечтал о свободе и равенстве, а Леонтьев заявлял, что и на «небе нет и не будет равенства ни в наградах, ни в наказаниях — и на земле всеобщая равноправная свобода есть ничто иное, как уготовление пути антихристу». С точки зрения Леонтьева, хотя Достоевский и исполнял церковные обряды, т. е. «говел и причащался», это еще не доказывало, что он «чувствовал и думал с вере совершенно правильно» [ГРИШИН (II). С. 80–81].
В письме В. В. Розанову от 8.05.1891 г. Леонтьев заявляет, что
