Диалог, искусство ведения которого Платон назвал диалектикой, являлся наглядной моделью единства противоположностей. Платоновская диалектика была диалогичной, а диалог диалектичен. В процессе диалектического диалога понятия обнаруживали свою противоречивость, способность переходить в свою противоположность,
— которую Достоевский заявлял, однако, как свое единственно правильное утверждение. Другими словами, диалектика у него в диалоге с Ковнером не раз
оборачивалась софистикой, использующей диалектическую гибкость мышления для монологическо-непререкаемого доказательства [СТОЛОВИЧ. С. 22–23].
В частности Достоевский использует этот прием, когда настаивает на правомочности употребления в публичном дискурсе слова «жид», в то время уже являвшегося в России ксенонимом, т. е. по существу бранным словом, — см. детальное обсуждение данной темы в Гл. III. Он пытается убедить своих оппонентов-евреев в том, что если «я называю иногда еврея “жидом”», то лишь в смысле
обозначения известной идеи: «жид, жидовщина, жидовское царство» и проч. Тут обозначалось известное понятие, направление, характеристика века. Можно спорить об этой идее, не соглашаться с нею, но не обижаться словом [ДФМ-ПСС. Т. 25. С. 75].
Будучи тонким психологом, Достоевский не мог, конечно, не понимать, что если публично характеризовать представителей какой бы то ни было группы с помощью определения, считающегося в их среде грубо оскорбительным, или использовать при рассуждениях о том или ином народе ксенонимы, даже в качестве «понятий (идей)», то уверения в нежелании кого-либо обидеть, будут восприниматься как фальшивая отговорка или даже издевка. Для того чтобы проиллюстрировать особенность рецепции слова «жид» в последней трети Х!Х в., приведем один характерный фрагмент из воспоминаний большого почитателя Достоевского, религиозного философа о. Павла Флоренского, относящихся к его детству, т. е. началу 1890-х гг.:
