Далее Достоевский, сделав комплимент своему корреспонденту: «Писал это действительно человек образованный и талантливый (не думаю только, чтоб без предрассудков)», — по существу уклоняется от ответа на его главный вопрос — здесь и ниже [ДФМ-ПСС. Т. 25. С. 75–77]:
Чем эксплуатация чужестранцев (евреи ведь все-таки русские подданные): немцев, англичан, греков, которых в России такая пропасть, лучше жидовской эксплуатации? Чем русский православный кулак, мироед, <…>, кровопийца, которых так много расплодилось во всей России, лучше таковых из жидов, которые все-таки действуют в ограниченном кругу? Чем такой-то лучше такого-то…
— ибо по сути своих дальнейших высказываний он явно придерживается той популярной в его эпоху точки зрения, что «жид во всем виноват», что, несмотря на вековечные — «На реках Вавилонских сидели мы и плакали» (Псал. 136) — жалобы евреев:
на судьбу свою, поминутно, за каждым шагом и словом своим, на свое принижение, на свое страдание, на свое мученичество. <Именно> они царят в Европе, <…> они управляют там биржами <…>, а стало быть, политикой, внутренними делами, нравственностью государств.
Именно по этой причине ярый английский империалист Дизраэли, он же лорд Биконсфильд, будучи премьер-министром Великобритании, выступает за ограничение русской имперской экспансии на Балканах как «жид», т. е. не из интересов своей страны, а, в первую очередь, во имя некоей космополитической «еврейской идеи»,
не будь <которая> так сильна в мире может быть, тот же самый «славянский» (прошлогодний) вопрос давно бы уже решен был в пользу славян, а не турок.
Выдвинув как тезис, без каких либо на то фактических обоснований, предположение, бросающее тень на английского государственного деятеля в том, что он лоялен не Короне, а мировому еврейству, Достоевский сразу же дезавуирует свои слова, оставляя при этом за собой право на
Но пусть всё это, с моей стороны, голословие, легкий тон и легкие слова. Уступаю. <…> но что он «руководил английской консервативной политикой» за последний год отчасти с точки зрения жида, в этом, по-моему, нельзя сомневаться. «Отчасти-то» уж нельзя не допустить.
Нельзя не отметить и тот особый акцент, что делает Достоевский на, с его точки зрения, «ярость нападения и на степень обидчивости» своего корреспондента, читай шире — евреев. Мол, у него «не было таких размеров статьи против “жида”, которая бы могла вызвать такой силы нападение», а тут — и бурные эмоции, и обиды. Нас, русских, кроют и в хвост и в гриву, «в России и от русских-то не осталось ни одного непроплеванного места (словечко Щедрина)», однако никаких обид: «Хоть плюй в глаза — все Божья роса»[459]. Еврейская же обидчивость — непомерна:
Трудно найти что-нибудь раздражительнее и щепетильнее образованного еврея и обидчивее его как еврея [ДФМ-ПСС. Т. 25. С. 75].
Замечание Достоевского — отнюдь не наговор. Особая «обидчивость» интеллигентных евреев была в русской среде притчей во языцах. Причиной этого феномена, однако, является не какая-то сугубо еврейская черта характера, а реакция еврея на отношение к нему со стороны большинства русского общества. Мало кто из представителей эмансипированного еврейства не ощущал
