В этой же статье Михаил Лотман дает, как ученый-семиотик, очень интересную характеристику текстов Достоевского, которая высвечивает, в частности, семантически-конструктивную особенность его «еврейских» статей в «Дневнике писателя»:
Логическая структура текстов Достоевского достойна самостоятельного исследования. Конституируется она постоянным напряжением между полюсами неожиданности и нелогичности («вдруг») и сверхсвязанности и сверхлогичности («если… то»). При этом, последняя связка чуть ли не демонстративно обнажает то, что позже будет названо парадоксом импликации (высказывание: «Если снег черен, то человек смертен» истинно, поскольку человек смертен), т. е. в приведенном суждении Достоевского с точки зрения логики релевантна лишь его заключительная часть: «мне лучше хотелось бы остаться со Христом, нежели с истиной». Интересно, однако, и то, как Достоевский этот тезис подготавливает: сначала гипотетически предполагается, что некто может доказать Достоевскому, что Христос — вне истины (здесь важен не только вопрос, кто бы этот некто мог быть и каковы его доказательства, но и то что «доказал мне» — Достоевский заранее готов принять еще не предъявленное ему доказательство), затем это утверждение как бы верифицируется: «и действительно было бы, что истина вне Христа» — Достоевскому исключительно важно доказать, не только то, что он останется с Христом, но и то. что Христос — вне истины. (Позже к обсуждению этого вопроса, правда с принципиально иных позиций, вернется Шестов, для которого «истина», «добро» и т. п. применительно к Богу — наивный антропоморфизм.) — здесь и выше [ЛОТМАН М.].
В статье «Г-н — бов и вопрос об искусстве» Достоевский так сформулировал определение художественности:
художественность, например, хоть бы в романисте, есть способность до того ясно выразить в лицах и образах романа свою мысль, что читатель, прочтя роман, совершенно так же понимает мысль писателя, как сам писатель понимал ее, создавая свое произведение [ДФМ-ПСС. Т. 18. С. 80].
Следовательно, по мысли Достоевского-писателя его
читатель может — и даже должен — понять произведение точно так, как его понимал автор, когда его создавал. <…> мы не можем позволить себе игнорировать это высказывание Достоевского как предполагаемую им основу его собственного писательского мастерства.
И именно в силу указанных обстоятельств Достоевский в этих текстах выстраивает свои основные концепты практически впрямую, не скрываясь, не отступая от открытого высказывания в стремлении максимально оберечь свободу читателя [КАСАТКИНА (III)].
