Итак, отказавшись по требованию самого Достоевского от какой-либо «множественности интерпретаций», как и от бытующего в достоевсковедении представления «о недостижимости адекватной интерпретации» его текстов, мы вынуждены признать, что
Сопоставляя критические в отношении еврейства тезисы Достоевского с озвученными в Гл. V высказываниями классиков немецкой философии и видных немецких мыслителей националистов, нельзя еще раз не подчеркнуть их явную близость, а то и идентичность «в Духе» и, таким образом, доказательно классифицировать великого русского писателя Федора Достоевского как «убежденного антисемита».
Однако, придя к столь, казалось бы, непреложному выводу, мы тут же сталкиваемся с очередным «парадоксом Достоевского». В своей последней статье все того же мартовского выпуска «Дневника писателя» 1977 г. — «Но да здравствует братство!», он, словно очнувшись от дурного наваждения, вдруг вопрошает:
Но что же я говорю и зачем? Или и я враг евреев?
После чего писатель, круто меняет тональность своих пылких высказываний, образно говоря, — поворачивает копье другим концом. В результате этого диалектического маневра Достоевский из жидоеда-охранителя превращается в либерала-прогрессиста, декларирующего радикальнейшее по европейским демократическим меркам решение «еврейского вопроса». Хотя и с оговорками и все теми же пессимистическими «фантазиями», Достоевский твердо заявляет, что
с русской, с коренной стороны нет и <я> не вижу препятствий в расширении еврейских прав.
<…>
«всё, что требует гуманность и справедливость, всё, что требует человечность и христианский закон, — всё это должно быть сделано для евреев». <…> несмотря на все соображения, уже мною выставленные, я окончательно стою, однако же, за совершенное расширение прав евреев в формальном законодательстве и, если возможно только, и за полнейшее равенство прав с коренным населением <…>. <И> несмотря на все «фантазии» и на всё, что я написал выше, я все-таки стою за полное и окончательное уравнение прав — потому что это Христов закон, потому что это христианский принцип. <…> Но «буди! буди!» Да будет полное и духовное единение племен и никакой разницы прав! <…> да сойдемся мы единым духом, в полном братстве, на взаимную помощь и на великое дело служения земле нашей, государству и отечеству нашему! Да смягчатся взаимные обвинения, да исчезнет всегдашняя экзальтация этих обвинений, мешающая ясному пониманию вещей [ДФМ-ПСС. Т. 25. С. 86].
В антисемитских книжках Брафмана и Гриневича Достоевский для раздела III. Status in statu, главы «Еврейский вопрос», позаимствовал, как отмечалось, «факты» о существовании тайного еврейского самоуправления — «Государства в государстве», а также — скорее всего, у Гриневича, и «талмудические наставления», и искаженные цитаты из «Мишне Тора» («Второзаконие»). Опираясь на собственное высказывание, что:
Нелепость весьма часто заключена не в книге, а в уме читающего [ДФМ-ПСС. Т. 24. С. 220],
— Достоевский на этом псевдонаучном материале сконструировал нелепый антииудейский тезис, озвученный им как якобы «цитата»:
