«Многие из моих лучших друзей евреи». Вагнер всегда следовал этому золотому правилу антисемитизма прошлого, <в котором> это алиби, имеет и обратную сторону; психологически выгода легко становилась взаимной. В окружении Вагнера <…>случаем такого рода была история с виртуозом Иосифом Рубинштейном. Их связь началась с письма, отправленного этим музыкантом со своей родной Украины автору «Иудаизма в музыке», в котором он писал, что согласен с ним по всем пунктам и что поэтому ему остается выбор между самоубийством или искуплением под сенью Метра. Вагнер согласился оказать ему отеческое покровительство, принял его в 1872 году в число своих домочадцев, и он стал его любимым пианистом; мелодии Зигфрида, Вотана, Валькирий исполнялись для гостей в обработке для клавишных этим евреем. Его преданность Вагнеру не знала границ, а его смерть повергла Рубинштейна в такую растерянность, что он совершил самоубийство на могиле своего метра. В официальной биографии Вагнера написано: «Он не смог вынести того, что вынесли все приверженцы Метра — пережить его».
В биографии Достоевского, столь насыщенной парадоксами, такого рода эксцентричные крайности не встречаются. Впрочем, это явно связано с тем, что — подчеркнем еще раз! — в отличие от Вагнера у него
знаток и исследователь еврейского быта Я. А. Брафман, арестант Омского острога И. Ф. Бумштель, О. Г. Каган, С. Е. Лурье[480] и ряд других евреев.
В этом «ряду» отмечены также факт знакомства
с
Еврей, писатель Николай Осипович Линовский (1846 — после 1911), печатавшийся под псевдонимом Н. Пружанский, в 1911 году в своей «Автобиографии» признавался, что к литературному творчеству его приобщил Достоевский, и первый рассказ по-русски он написал под влиянием великого русского писателя, — при этом встречались они всего один раз по несущественному поводу и, по воспоминаниям Пружанского, то, о чем:
