Разразившаяся в 1870–1880 гг. дискуссия о кровавом навете <породила> волну исследований, <первое из которых> относится к 70-м гг. XIX в. Либерализация цензуры дала возможность свободно затрагивать темы, полтора десятилетия назад остававшиеся под покровом тайны. Без сомнения, причиной популяризации этой темы стала и эмансипация евреев, проникавших в различные области русской культуры и науки. С одной стороны, это дало возможность высказать им свою позицию по наболевшим вопросам, а с другой — вызвало отрицательную реакцию части русского общества. Одной из отличительных черт российской историографии ритуальных процессов является абсолютная непримиримость сторон. Нет практически не одной работы, занимающей нейтральную позицию. Конец семидесятых стал пиком литературно-научного творчества по интересующей нас теме. Это время выхода в свет работ Лютостанского, Хвольсона, Костомарова, Голицына и др.[545] Именно эти авторы стали центральными фигурами в развернувшейся дискуссии. Подогревал научные страсти и возникший кутаисский процесс. <Особо> следует отметить мнение известного историка <…> Н. И. Костомарова. В своей полемике с Д. А. Хвольсоном он попытался привнести возможность существования кровавых ритуалов в научный оборот именно в виде существования неких сект и суеверий <…>:
«Мы безусловно доверяем Хвольсону, что у евреев не существует кровавого обряда, но вполне вероятно можно предположить, что между евреями возникали такие суеверия. Нет и быть не может такого вероисповедания, что все наружно принадлежавшие к нему не способны были б к суеверию. И из Моисеева и из христианского вероучения этого не возникает. Однако мы признаем за нашими единоверцами такие суеверия, почему же мы не можем признать такую за евреями? В чем же исключительность чистоты евреев, что у них не может быть такого суеверия?»
<…> В XIX в. Православная церковь ни разу не поддержала кровавого навета против евреев на официальных процессах. Мотивировалось это недоказанностью существования кровавых обрядов в иудаизме в целом. Однако рядом иерархов была поддержана идея о возможности существования некой неизвестной секты, которая вполне могла бы проводить кровавые литургии. Несмотря на то, что официальная позиция церкви была нейтральной, в период следствия <по кровавым наветам> можно отметить активное участие рядовых священников, <которые> активно вмешивались в ход следствия, согласовывали показания свидетелей, занимались «священническим увещеванием».
<…> Таким образом, к концу XIX в. кровавый навет прочно занял фольклорную нишу в общественном сознании без какой-либо устойчивой ритуальной схемы, идеологической базы, мотивации и с одной лишь уверенностью большинства населения в его существовании. Именно полуофициальная фольклорная ниша давала возможность поливариантной трактовки ритуала. Как правило, теория шла постфактум судебных процессов, опровергая или поддерживая кровавый навет, в малой степени влияя на общественное сознание [ХАСИН. С. 103, 104, 107–110].
