Как бы подводя итог полемике о книге Дэвида Гольдштейна, ученый-славист Гари Саул Морсон в большой обзорной статье «Антисемитизм Достоевского в критике» (1983) писал:
Нельзя делать выводы об авторском процессе творчества непосредственно из оценочного суждения или на основе реакции читателя, потому что обстоятельства, ограничения и проблемы, которые обусловили создание той или иной работы не обязательно должны совпадать с теми, которые влияют на ее восприятие <…>. <При этом он> особо выделял относящееся к творчеству Достоевского итоговое замечание Гольдштейна, что многие пассажи в художественных произведениях литературных гениев зачастую могут: выражать негуманные, фанатичные и морально неприемлемые взгляды [MORSON. Р. 312].
Кроме того, Морсон высказывает вполне очевидное, но в полемике на тему «Достоевский и евреи» обычно умалчиваемое соображение, что реакция на высказывания писателя о евреях в значительной степени зависит от личности читателя этих сентенций, его мировоззрения, политических и религиозноэтических предпочтений:
Одна из причин, по которой многих критиков болезненно задевает антисемитская направленность во многих фрагментах текстов Достоевского, состоит в том, что они сами, в отличие от Достоевского, враждебны антисемитизму [MORSON. Р. 312].
Наглядным подтверждением справедливости данного высказывания является то очевидное обстоятельство, что наиболее жесткая позиция осуждения Достоевского как антисемита с привлечением таких определений, как «слепая ненависть», «врожденный» или «маниакальный антисемит» и т. п., принадлежит критикам-евреям. Напротив, критики-христиане, будучи в вопросе эмоционально более отстраненными, склонны выказывать и значительно более мягкие, а то — как имеет место в среде современного российского достоевсковедения — по существу оправдательные суждения. В этом контексте весьма показательна книга швейцарского немецкоязычного слависта Феликса Филиппа Ингольда «Достоевский и еврейство», вышедшая в свет одновременно с американским изданием книги Д. Гольдштейна — в 1981 году. Она включает в себя три основных главы: I. Еврейские типы и мотивы в прозе Ф. М. Достоевского, II. Еврейский вопрос в публицистических работах Ф. М. Достоевского и III. Ф. М. Достоевский: «Еврейский вопрос» (из «Дневника писателя»). Изложение материала и обсуждение темы ведется в очень уравновешенной тональности, исключающей однозначные выводы, и не перегружено различного рода теориями. В отличие от Д. Гольдштейна, Ф. Ф. Ингольд всячески старается смягчить порочащие имя великого русского писателя обвинения в неприязни к еврейству. На этом пути он привлекает в качестве основного аргумента известные суждения Максима Бахтина о «полифоническом» характере прозы Достоевского, — см. об этом в [БАХТИН (I)].
Тот факт, что Достоевский, рассуждая о еврейском вопросе в «Дневнике писателя», дает слово своим еврейским оппонентам, как бы сомневаясь в своих полемически заостренных антиеврейских тезисах, Ингольд приводит как доказательство дифференцированного отношения Достоевского к евреям, сомнений, которые он якобы пытается разрешить в постоянном диалоге с контрагентами. Таким образом, с точки зрения Ингольда [INGOJLD. S. 157–161], тексты Достоевского о еврейском вопросе имеют тот же полифонический характер, что и гениальные романы писателя [ЛЮКС].
