Если в исследовании характера антисемитизма Достоевского акцентировать все внимание в основном двух указанных выше составляющих, как это, по мнению ряда критиков, делает Гольдштейн, то это, несомненно, опрощает тему «Достоевский и евреи», в пределе сводя ее к тем или иным клише из широко набора метафор: «банальный антисемитизм», «бытовой антисемитизм» (А. Г. Горнфельд, Л. С. Выготский); «откровенный антисемитизм», «не философский, а чисто газетный антисемитизм», «совмещение философского семитофильства с практическим антисемитизм», «теоретический антисемитизм» (Л. П. Гроссман); «откровенный антисемитизм», «не философский, а чисто газетный антисемитизм», «совмещение философского семитофильства с практическим антисемитизм», «теоретический антисемитизм» (D. Goldstein); «мессианский антисемитизм» (G. S. Morson); «ставящий в тупик антисемитизм» («puzzling antisemitism») (С. МcReindols); «дискурсивный антисемитизм» (М. Шраер); «антисемит с чувством вины» (D. Frank) или «маниакальный антисемит» (F. Dreizin).
В этой связи наиболее убедительной звучит точка зрения другого американского рецензента книги Гольдштейна, который писал, что антисемитизм
Достоевского
они верят в Бога. И, несмотря на антисемитскую одержимость, бушующую в его публицистических работах, художник Достоевский не вдохновлялся этим ни в одном из своих великих романов. Он дал нам Раскольникова, Мышкина, Ставрогина, Карамазовых, но не Шейлока; и даже его ростовщики и ростовщицы не евреи. Это светлая мысль и на ней я позвлю себе закончить свой обзор [ROSEN. С. 203].
Один из самых серьезных критиков книги Гольдштейна с «еврейской улицы», известный в будущем ученый Стивен Ципперштейн[543], в своей очень подробной рецензии пишет:
