Принимая точку зрения Соловьева, Максим Шраер, однако же, полагает,
что Соловьёв несколько недооценивал параметры фобии Достоевского по отношению к евреям. Недооценено и болезненное отношение Достоевского к соперничеству между старым Израилем (евреями) и русскими (Новым Израилем в мышлении Достоевского). Следуя мысли Гроссмана и акцентируя тот факт, что еврейская Библия находилась в эпицентре художественного сознания Достоевского, Аарон Штейнберг точно подметил, что «для Шатова-Достоевского богоизбранный русский народ и есть, в, ныне воскресший Израиль». В «Бесах» Шатов объясняет Ставрогину свою идею национального религиозного сознания: «народ — это тело Божие. Всякий народ до тех пор и народ, пока имеет своего Бога особого, а всех остальных на свете богов исключает безо всякого примирения; пока верует в то, что своим Богом победит и изгонит из мира всех остальных богов. <…> Евреи жили лишь для того, чтобы дождаться Бога истинного, и оставили миру Бога истинного». В наиболее проблематичных утверждениях Достоевского о евреях кроется стремлении и одновременно неспособность писателя примирить универсалистское, всеобъемлющие видение вопроса с узко-приходскими и ксенофобскими импульсами. Похоже, что Дмитрию Мережковскому лучше всех удалось обозначить эти трения в работе «Пророк русской революции», написанной им по случаю двадцатипятилетия со дня смерти Достоевского: «когда христиане называют евреев "жидами”, они произносят хулу на Христа во чреве Матери его, в тайне Рождества Его, во святом Израиле. Истинные "жиды” — не евреи, а те христиане, которые возвращаются от Нового Завета к Ветхому, от Христа вселенского к Мессии народному». В этом же абзаце Мережковский пишет «о национально-исключительном, суженном "обрезанном”, жидовствующем <т. е. по сути своей не кафолическом[548], а узко-национальном —
<…> В Пушкинской речи Достоевский декларирует: «ибо что такое сила духа русской народности как не стремление ее в конечных целях своих к всемирности и ко всей человечности?» [ДФМ-ПСС. Т. 26. С. 146–147].
Обладал ли сам Достоевский всемирным даром, который он воспел в своей Пушкинской речи? [ШРАЕР С. 159].
Максим Шраер явно затрудняется с однозначным ответом, да и не хочет рассматривать этот вопрос. Он ограничивается тем, что полностью солидаризируется с обобщающим утверждением Леонида Гроссмана о Достоевском:
