замечательного и вдумчивого Джозефа Фрэнка (Frank), которому принадлежит небезызвестная определении Достоевского: «испытывающий чувство вины антисемит (“a gulty anti-Semite")». Затем следует упомянуть приверженцев психоаналитических подходов по литературе среди которых фрейдист Феликс Дрейзин (Dreizin), назвавший Достоевского «маниакальным антисемитом». Психоаналитики пытались найти ключи к зловещим изречениям Достоевского евреев в детстве писателя и в его отношениях с родителями, а также в особенностях его собственной больной психики. Другие ученые — Ф. Ингольд (Ingold), М. Розеншильд (Rosenshild), М. Катц (^z) — сосредоточивались на различных аспектах поэтики еврейского вопроса у Достоевского, предлагая убедительное прочтения его художественных произведений. Еще одним подходом к феномену патологического влечения Достоевского к евреям и иудаизму стало проецирование идеи двойничества на высказывание писателя о евреях и еврейском вопросе. Новейшая формулировка этой идеи принадлежат Пеэтру Торопу (Peeter Torop), писавшему о еврее как двойнике Достоевского, в котором отражен сам Достоевский: «Он он не любит или не презирает этого другого, а любит или презирает себя в этом другом». <Т. о., как когда-то> Д. Мережковский, Ф. Дрейзин и другие критики и исследователи по разным причинам отстаивали идею «двух Достоевских». Оспаривая их выводы, М. Кац утверждает, что «Конечно же, существует лишь один — но очень сложный и многогранный — Достоевский».
Далее Шраер рассматривает основные тезисы «исследователей, перу которых принадлежат наиболее смелые», т. е. содержащие резкие «обвинительные» коннотации, работы таких ученых, как Л. Гроссман, Давид И. Гольдштейн (Goldstein) и Гарри Саул Морсон (Morson). По его мнению:
В современном достоев<сков>едении именно Л. Гроссман впервые акцентировал значимость религиозных, а точнее мессианских вопросов в размышлениях Достоевского о евреях. Он блестяще продемонстрировал, что именно еврей Иисус Христос и еврейский пророк Иов находились в эпицентре художественного сознания Достоевского.
Отмечая книгу Дэвида Гольдштейна «Достоевский и евреи» как «Несомненно, полезный и надежный источник», Шраер пишет, что она «до сих пор приводит в замешательство многих исследователей», поскольку, по его мнению, «её обличительная направленность не вполне оправдана». Приводя мнение русского публициста-эмигранта Петра Берлина, который резкий контраст между возглашением христианской любви ко всему человечеству и бытовой ксенофобией Достоевского назвал
качание маятника от провозглашения великих христианских идей к практическим рассуждениям, не имеющим ничего общего с этими идеями [БЕРЛИН. С. 266],
— Максим Шраейр затем констатирует как очевидный для него факт, что:
