Они шли к машине медленно, Вероника едва переставляла ноги. Погода была чудесная; стояли последние тёплые денечки; деревья были уже прозрачные, оголенные, стыдливо прятавшие остатки листьев; только берёзки могли ещё похвастаться своим богатством: они щедро раскидали по дорожкам маленькие золотые листики-денежки, как бы платя дань за свою увядшую красоту. Вероника всегда подмечала эти милые приметы осени, но сейчас думала только об одном: как бы побыстрее очутиться дома, как бы поскорее закончить эти разговоры с этим страшным человеком, как бы стереть из памяти эти кошмарные дни.
Слава богу, он и не пытался с ней разговаривать, видимо, понял, что сейчас не время. Время в дороге тянулось очень медленно. Наконец они подъехали к школе, Вероника попросила высадить её здесь, чтобы это чудовище не видело её дом. Конечно, она понимала, что ему не составит труда узнать о ней все, что нужно, но сейчас хотела думать, что её дом – это её убежище, её нора, где можно спрятаться от всего: и от себя, и ото всех. Да, этот человек в машине вернул ей мобильный телефон. Она даже не взглянула на дисплей.
***
Дома она увидела маму и опять разрыдалась. Оказалось, что дети в порядке, живы и здоровы, все выходные находились под присмотром, никакой эвакуации не подвергались. Вероника не смогла сейчас ничего рассказать, хотя понимала, что мама должна быть в курсе всей этой истории. Молодая женщина выпила ещё стопку какого-то крепкого спиртного в качестве лекарства, потому что никогда не пила ничего крепче вина, легла, накрылась с головой и отключилась.
Спала Вероника до вечера, вероятно, истощенная нервная система должна была таким образом восстановиться. Из комнаты она вышла почти нормальная, чтобы не испугать детей и не вызвать кучу вопросов. Свое отсутствие объяснила срочной командировкой, поболтала с дочкой, поговорила с сыном и потом снова легла, сославшись на усталость. Ночью она проснулась от ужасной головной боли, все тело ломило, выкручивало. Стресс или вирус – неважно, главное, что можно не идти на работу, это было абсолютно немыслимо. Она опять заснула, до утра мечась в жару и ознобе попеременно. Утром никто ее не разбудил. Господи, спасибо. Она позвонила в поликлинику, вызвала врача. Пусть ей поставят модный вирус и засадят дома на две недели. На работу она не пойдёт.
Она выползла из кровати, с трудом посадила себя за стол и написала заявление об уходе. Сын придёт из школы, и она попросит его отнести заявление директору.
Вероника чувствовала себя совершенно опустошенной, выскобленной, как после абортария; перед глазами неизменно висел посиневший Стасик; слезы ручьями текли из глаз, благо дома никого не было и не нужно держать лицо.
Есть ли моя вина в этой смерти? Да, есть. Почему не почувствовала? Почему не поняла его боль? Его первая попытка должна была стать для неё сигналом, что нужно быть рядом, не спускать с него глаз, понять, что у него на душе. А она подумала, что два раза подряд такого не делают. Почему она так спокойно спала, когда он делал это страшное дело? Почему ни предчувствие, ни интуиция не подняли её с кровати?! Почему?! Почему?! Почему?!
Надо сына заодно попросить забрать Соню, сил нет встать, да и вид у неё такой, что из дома не выйти. Зазвонил телефон. От неожиданности она вздрогнула. Следователь такой-то просит её прийти для дачи свидетельских показаний. Она обещала, но только не сегодня. И вообще, у неё может быть реально то самое заболевание, как тогда быть? Лучше все равно зайти ненадолго, но быть в маске. Смешно. «Хорошо, завтра буду», – обещала она. К завтрашнему дню она придёт в себя, заодно приведёт в порядок лицо и причёску.
Мысли текли сами по себе, по кругу, затягивая её в чёрный омут; слезы не переставали, уже и подушка стала горячей и мокрой; пришлось перевернуть её другой стороной и заставить себя успокоиться. Скоро придут домой дети, нужно хоть немного походить на саму себя, не пугать их.
Этот день наконец кончился. Как часто я в последнее время тороплю дни, боясь их продолжения. Это страшно, так и жизнь пройдёт, особенно если тебе уже за сорок. Надо что-то менять. Так нельзя жить дальше, иначе я растеряю себя, растопчу, растерзаю, растравлю старые и новые душевные раны, измучу в угрызениях.
Сын сделал все, что я просила; врач выписал больничный; я вытащила себя из болота, как Мюнхгаузен, и смогла быть вечером адекватной матерью.
***
