День близился к своему завершению, за окном было уже темно, а у них оставалось ещё несколько ребят. Преподаватели стали опасаться, что их не заберут. Что тогда делать? Кому-то из них надо оставаться здесь до завтрашнего дня? А как же уроки? Но к счастью, к десяти часам вечера все ученики были отданы, кроме Стаса Корнилова. Он сидел в холле рядом с ними, подавленный и угрюмый.
Вышел гражданин начальник. Без маски. С чего бы это? Все, с ними уже можно не церемониться? Мы в одной лодке? Мы все стали частью одного плана? Какого только?
– Коллеги, остался один учащийся. Я принимаю следующее решение: один педагог остаётся с мальчиком до утра, остальные могут быть свободны. Завтра я возвращаюсь, и мы вместе сопровождаем его в спецприемник. Кто остаётся?
Вероника без раздумий согласилась остаться со своим учеником. Наталья Евгеньевна и Валентина Васильевна предложили ей свою компанию, но она мужественно, хотя и с трудом, отказалась. Она видела, насколько вымотаны её коллеги; конечно, ей тоже было тяжело, но англичанка-пожилой человек, а Наташа истощена эмоционально. Все-таки Стасик – ее ученик, она справится. Они тепло попрощались, даже обнялись, и женщины ушли. Проводить их никто не пошёл. Охранники заняли свои места, устроились поудобнее на своих диванах, собираясь подремать. Один из них подставил свой диван прямо под дверь, подперев её. Вероника усмехнулась, глядя на его старания.
Женщина решила вернуться обратно, но по дороге зачем-то завернула в импровизированный кабинетик начальника. На столе лежали два листа бумаги. Вероника Николаевна взяла один из них, стала читать: "Всё, что было или будет предпринято в рамках проекта о государственной безопасности в отношении моего ребёнка, ФИО, год рождения, сделано с моего согласия и полного одобрения, ФИО, число, подпись". На втором листе было написано, что при несогласии с действиями властей функции воспитания и опеки в отношении несовершеннолетнего переходят к государственным структурам. Господи, что это за странные формулировки?! Корявые, казенные, как будто на коленке написанные. Она похолодела: неужели родители подписывали эти бумаги? Вот почему вызывали амбалов для усмирения несогласных!
Взрослые. Вероника
Вернувшись в холл, она не обнаружила Стаса. Испугалась, пошла искать, и вскоре пропажа нашлась: юноша спал в своём номере или старательно делал вид, что спит. Вероника решила прилечь здесь же. Мучительно хотелось есть, но идти спрашивать уже не было сил. "Ладно, полежу немного, а потом схожу", – решила она. И не заметила, как заснула. Спала она крепко, без сновидений, до самого утра, даже по нужде не вставала. Проснувшись, с удивлением обнаружила, что уже совсем светло. Стаса на соседней койке не было. Очень хотелось в туалет, куда она и направилась. Женский санузел был с правой стороны, а мужской – с левой. Вероника умылась, прополоскала рот, пригладила кое-как волосы и направилась обратно. Стаса все не было. Тогда она сходила в холл, заглянула на вахту и нигде не обнаружила мальчика. Пошла обратно и, повинуясь какому-то странному ощущению, направилась налево. Чем ближе она подходила к туалету, тем страшнее становилось; скрутило живот.
Охранники готовились по очереди сходить умыться, как вдруг услышали дикий вой. Они побежали по направлению к мужскому туалету, откуда раздавался этот нечеловеческий крик, непрерывный, страшный, на одной ноте. Ворвавшись в небольшое помещение, наткнулись на кричащую женщину. Один из охранников схватил её за плечи и так тряхнул, что зубы клацнули друг о друга. Другой уже бросился туда, куда показывала она рукой: на трубе отопления висел подросток, удавившись на собственном брючном ремне. Он уже окоченел, видимо, не первый час висел. Рядом, на кафеле, лежал кусочек бумаги, той самой, с несогласием. Корявым почерком было написано: "И совсем не страшно умирать, я уже это понял, страшно, когда ты никому не нужен. Простите меня".
Мужчины успокаивали Веронику, потом один из них отвёл её на вахту, к себе на диван, усадил, сел рядом, а другой оживил рацию и доложил невидимому собеседнику обстановку.
Примерно через полчаса приехал начальник без маски, влил в Веронику полстакана коньяка, от которого её чуть не стошнило, зато перестала бить дрожь и закончилась истерика. Она лишь тихонько всхлипывала и вздыхала порывисто и глубоко, как дети после обильных слез. Он ей сказал, что сейчас приедет полиция, но её пока допрашивать не будут, уважая её состояние. Также он добавил, что сам отвезёт её домой.
