Назавтра была встреча в следственном комитете. Меня очень быстро и довольно поверхностно допросили; когда я пыталась рассказать что-то сверх того, о чем спрашивали, меня корректно останавливали и возвращали в прежнее русло. Из некоторых вопросов следователя я косвенно поняла, что никакие такие структуры не принимали участия в выездном мероприятии (вот как это назвали), дети находились в лагере отдыха с согласия родителей. Я честно рассказала про первую попытку самоубийства, описала как педагог характер Стаса Корнилова, поминутно вспомнила позавчерашнее утро. И все. Действительно все! Никто не будет ни в чем разбираться, ничего не было! Ничего противозаконного не случилось в течение этих трех дней. Все понятно. Подписала протокол и ушла.
Следующим испытанием стал визит в кабинет директора, куда меня вызвал по телефону секретарь. Естественно, речь шла о моем заявлении. Если коротко, то меня пытались отговорить от такого преждевременного шага; я прекрасный специалист и бла, бла, бла; почему бы мне не подумать о средствах к существованию моей семьи; да, конечно, случилась страшная трагедия, но все бывает в жизни; жизнь вообще сложная штука и далее и тому подобное.
Я сидела и смотрела в спокойное, приветливое полное лицо, принадлежащее человеку, который абсолютно серьёзно говорит мне, что смерть ребёнка – это житейское дело. И я окончательно поняла, что нельзя работать в системе, которая убивает детей, калечит личность, оказывает непоправимое воздействие на подрастающее поколение, на общество в целом; нельзя служить в социальном институте, где царит бездуховность, где способствуют моральному разложению человека, уничтожают нравственность, творческий потенциал, где с молчаливого согласия совершаются преступления против детей.
Не в силах продолжать этот разговор, я напомнила, что сейчас на больничном и что не смогу отработать положенные по закону две недели. Попрощавшись, вышла вон оттуда, на свежий воздух.
***
На следующий день – новое испытание. Похороны Стаса. Не пойти я просто не могла, хотя понимала, что могу не выдержать этого. Но я должна его проводить, а заодно попрощаться с ребятами. В школе я не решилась это сделать, а у могилы их одноклассника, наверное, вполне символично.
Стояла тихая октябрьская погода, природа олицетворяла скорбь и тлен; серая водяная пыль повисла в воздухе, оседая на головах и одежде людей. Подмосковное кладбище нерадостно приветствовало московских гостей. К моему удивлению, был организован большой автобус для перевозки гостей. Мои мальчишки и девчонки сначала очень стеснялись, были строги и даже чопорны, многие были одеты в чёрное; они держались кучкой, старались не расходиться, держали меня в поле зрения. Увидев Дашу, я незамедлительно спросила ее про Кирилла. Она уверила меня, что уже все хорошо: ему сделали операцию, и сейчас он находится в больнице под наблюдением. Я хотела еще кое-что выяснить, но передумала. А еще мне нужно было увидеть маму Стаса, я толком не знала, зачем, но чувствовала, что нужно.
Она сама меня нашла. Я её узнала: она приходила иногда в школу; неустроенная, одинокая женщина, она не слишком понимала, как вести себя с сыном-подростком, и иногда просила моего совета. Родила Стаса поздно, видимо, очень долго готовилась, ждала, а потом немного перегорела. Так бывает. Есть неистовые матери, есть адекватные, а есть вот такие, прохладные. А может, это был тот самый случай пресловутого "стакана воды" или "женщина обязательно должна родить", а может, последний шанс, не знаю. Трудно сказать и еще труднее осудить. Вроде воспитывала, связь со школой поддерживала, но эмоционально была не близка с ребёнком, по крайней мере, мне так казалось.
Мать Стаса подошла ко мне, поздоровалась, поблагодарила за то, что мы все пришли, и попросила меня с ней поговорить. Все было довольно церемонно, даже немного торжественно, видимо, эти, какие-то традиционные, слова, действия помогали ей не сломаться, дойти до конца этой страшной процедуры.
Похороны закончились, на поминки ученики решили не ходить. Попрощавшись, они уехали. Я осталась, помня о своём обещании.
Скорбный стол вмещал не слишком много людей, видимо, это были близкие родственники, которые и организовали поминки, потому что несчастная мать безучастно ходила из кухни в комнату, но даже тарелки не принесла. Наконец она подошла ко мне:
– Вероника Николаевна, я правильно понимаю, что именно Вы были последним человеком, который был рядом со Стасом? Что у него было на душе? Почему он это сделал?
– Надежда Ивановна, я до сих пор не могу понять, как это все произошло. За сутки до смерти он уже предпринял попытку уйти из жизни, но мы с коллегами его поддержали, помогли. Обычно такого не бывает: даже склонные к суициду люди не совершают столь частых попыток. Было что-то такое, что его спровоцировало на это.
