Довоенные фотографии не рекомендовалось выставлять на всеобщее обозрение или показывать детям, как и любые другие старые книги, рекламные каталоги или журналы, где омеги были с открытыми лицами и в одежде, не скрывающей очертаний тела. Такие снимки не были запрещены, но демонстрировать их считалось чем-то непристойным, всё равно что показывать фото, где у альфы или беты видны половые органы. Омеги, принадлежащие государству, не должны были вызывать желания.
В обществе справедливого распределения желание было угрозой системе. Желание эгоистично, оно хочет обладания, хочет сделать только своим… Как и узы — странная связь альфы и омеги, отрицающая свободу и справедливость. Обречённость друг на друга, так щедро приправленная эндорфинами, что становилась счастьем.
Эйдан подолгу рассматривал фотографии людей, которые в определённом роде были его семьёй. Питер и Джейми в школьной форме, так похожие друг на друга, что никто не разобрал бы, где альфа, а где бета. Молодой Дэйв Кендалл и черноглазый омега с лёгкой примесью каких-то азиатских кровей. Снова Питер и Джейми, совсем маленькие, сфотографированные вместе с родителями: молодым альфой, таким же ширококостным и внушительным, как Дэйв, и светловолосым омегой настолько красивым, что любой альфа и безо всяких правил упрятал бы его в красное одеяние, чтобы никто не видел. Платное распределение, никаких сомнений… Какой-то незнакомый альфа, сидящий в этой самой гостиной с глазастым малышом на коленях, судя по одежде — омегой. Возможно, снимок был сделан как раз перед тем, как ребёнка должны были отправить в центр воспитания и распределения. Ещё незнакомые альфы и беты, которые в любом другом государстве стали бы семьёй Эйдана, но здесь были отделены от него непреодолимой преградой. Он был омегой. И с ним обращались соответственно — примерно так же, как и с прислугой.
В определённый час дня Эйдана приводили в одну из комнат на первом этаже особняка, напоминавшую больничную палату. Там на самом деле стояло кое-какое медицинское оборудование: так как у Дэйва Кендалла были серьёзные проблемы со здоровьем, в доме постоянно находился врач, и имелось всё необходимое для лечения и оказания срочной помощи.
Эйдан ложился на стерильно-белую кровать, рядом ставили капельницу с растворами для хелирования, и он подолгу лежал, глядя в окно на идеальные газоны и клумбы или на медленно сочащиеся по прозрачной трубке капли желтоватой жидкости. Шевелиться было нельзя, смотреть особо не на что, и Эйдан закрывал глаза и начинал дремать. Возможно, так действовали препараты, которые ему вводили, а возможно, вынужденное бездействие и тишина, царившая в доме…
В один из дней он проснулся от того, что кто-то взял его за руку. В первую секунду Эйдан испугался и метнулся в сторону, но его удержали на месте, схватив за локтевой сгиб, где к катетеру шла трубочка от капельницы.
— Осторожно, — тихо произнёс Кендалл, — а то эта штука отвалится, и нам с тобой попадёт от врача.
Эйдан широко улыбнулся, хотя в груди щемило так, что хотелось заплакать — от счастья, наверное. Он приподнялся, растеряно и полусонно хлопая глазами.
— Так долго, — прошептал Эйдан, протянул к лицу Кендалла свободную руку и тут же отвёл её, не решаясь завершить слишком смелое и одновременно интимное движение.
Последние дни перед расставанием прошли, как в тумане, в счастливом пьянящем полусне, и теперь, когда они встретились с Кендаллом вот так, в здравом уме и твёрдой памяти, Эйдан не знал, как себя вести. Первым импульсом было коснуться мужа, но тут же стало стыдно за то, что вытворял в пещере и после. Он помнил, как заносчиво заявлял раньше, что течки у него проходят спокойно, и помнил, что происходило потом, когда он голодный, измождённый, еле стоящий на ногах от усталости, словно потеряв рассудок, подставлялся Кендаллу, сам насаживался и кричал от удовольствия. И помнил, как корчился и скулил после ухода Кендалла, потому что до одури хотел, чтобы тот снова оказался рядом и вставил ему.
Наверное, эти мысли, смятение, радость и стыд были на лице написаны, потому что Кендалл улыбнулся в ответ тоже немного смущённо, поймал замершую на полпути руку и прижал к губам. Ободранные ладони не зажили до конца, и он касался бледно-розовых участков поджившей кожи бережно и нежно. Потом он вытянулся через кровать и поцеловал Эйдана.
Через пару секунд Кендалл вдруг выпрямился и посмотрел на него серьёзно, хотя в глубине светлых глаз мелькал смех:
— Больше никаких условий, так? Или я должен сделать что-то ещё, чтобы ты, наконец, сжалился надо мной? Принести голову дракона? Луну с неба?
Эйдан принял сосредоточенно-задумчивый вид — не потому, что он на самом деле размышлял над условиями, а чтобы поддержать начатую игру. Но затем покосился на лежавшее на кресле красное одеяние, которое ему разрешали снимать лишь на время процедур, и заявил:
— Дома я буду ходить в обыкновенной одежде.
— Можешь хоть без одежды.
