Кажется, последний год Эйдан только и делал, что ждал — то одного, то другого… Сначала ждал реакции властей на выступление Кендалла — боялся, что те или прикажут его убить (хотя это и не имело больше смысла), или лишат гражданства и запретят въезд в страну, или наоборот разрешат вернуться, а потом арестуют… Но ничего этого не произошло. Разразился громкий политический скандал, который в прессе окрестили «платтгейтом»: президенту пришлось сложить полномочия, дело о «самоубийстве» Платта было вновь открыто, и значительная часть населения поддержала необходимость сохранения пар. Конечно, были и несогласные: те, кто считал, что вакцинация с гарантированной защитой от вируса, предпочтительнее уз, и те, кто боялся, что уменьшение числа омег в распределении усилит социальную напряжённость. Многие говорили, что если так пойдёт дальше, то скоро омег вообще отпустят на свободу и позволят делать то, что придёт в их пустые головы, вместо того, чтобы рожать детей. Эйдан был уверен, что так в конце концов и будет, но нескоро… Возможно, он этого не увидит.
Потом Эйдан ждал известий об отце, которые всё не приходили… Потом — дня, когда его заберут из заброшенного посёлка в Эльдорадо.
За ним приехал не Кендалл, а люди из его охраны. Эйдана под видом беты увезли в поместье на озере Тахо. Там уже ждали врачи, которые сразу принялись за анализы и сканирование.
Потом он ждал, когда в Штаты вернётся Кендалл. Они с ним даже по телефону почти не разговаривали: дел у Кендалла было столько, что времени едва хватало на сон, и гораздо больше о муже Эйдан узнавал из новостей. В первом же из разговоров Кендалл сообщил ему, что с его отцом всё в порядке.
Глен, выйдя из тюрьмы, решил отправиться на Восточное побережье — работу на дамбе он всё равно потерял. Он знал, что Кендалл живёт в Нью-Йорке и часто приезжает в Вашингтон, и надеялся рано или поздно если не встретиться с сыном, то хотя бы найти способ передать весточку о себе. В дороге Глен не следил за новостями — слушал музыкальные радиостанции, которые сутками напролёт, без перерыва, крутили старое довоенное кантри. Только когда он заехал в придорожную забегаловку поужинать, то узнал, что предыдущей ночью было совершено покушение на Питера Кендалла, который теперь считается пропавшим без вести, как и его супруг-омега. Глен решил, что ему надо разворачиваться и ехать в Калифорнию, где велись поиски. Он так и сделал, но по дороге слушал уже не кантри, а новостные каналы, по которым вдруг пронеслось, что в подрыве машин подозревают его. Первой мыслью было явиться в полицейский участок и сказать, что вот он, Глен Стивенс, едет сейчас по графству Коконино в Аризоне и никакого отношения к покушению не имеет. Но он быстро сообразил, что находится слишком близко от Калифорнии, а с момента покушения прошли уже почти сутки, и от того, что он добровольно сдался в руки правосудия, он не перестанет быть основным подозреваемым.
Глен знал, что когда имеешь дело с политикой, на честность и справедливость рассчитывать не приходится. Единственное, на что он в теперешней ситуации мог рассчитывать, так это на собственные осторожность и хитрость и на дружбу валапай, которые могли его спрятать. У них он и скрывался все те дни, пока было неясно, чем закончатся поиски Кендалла. Теперь Глен находился в Нью-Йорке под присмотром охраны.
Пока Эйдан жил в особняке у озера, два-три часа каждый день ему приходилось проводить под капельницей. Врачи сказали, что опасного, с серьёзной угрозой для здоровья отравления не было, но хелирование всё равно нужно было пройти. Вообще же доктора с ним почти не разговаривали, на вопросы не отвечали, лишь выдавали распоряжения — Эйдан, хотя и находился в доме своей новой семьи, словно бы вернулся в воспитательный центр. Он не мог свободно перемещаться по особняку, на улицу выходил только с разрешения, садился за стол и ложился в кровать не по собственному желанию, а по распоряжению врача, который был в поместье за главного — по крайней мере, в тех вопросах, что касались Эйдана.
Эйдан часами кружил по нескольким комнатам, куда ему было позволено заходить, светлым, пугающе огромным и носившим яркие приметы чужой жизни. Номер Кендалла в «Карлайле», пусть и весьма обжитой, всё равно не был в полном смысле этого слова домом, здесь же всё было иначе. На стенах висели картины, выбивавшиеся из остальной обстановки, так что было понятно, что они оказались тут не потому, что так решил дизайнер, а потому, что Дэйву Кендаллу было приятно видеть их именно здесь. Книги, в основном старые, ещё довоенные, были разбросаны по комнатам и, судя по всему, прислуге было сказано не убирать их на место, а оставлять там, где положил хозяин. Стол в гостиной был чуть не полностью уставлен фотографиями членов семьи Кендалл — снимков было не менее двадцати. Некоторые были сделаны ещё до войны, и омеги на них смело улыбались в объектив и носили одежду, которая почти ничем не отличалась от той, что надевали беты, может быть, была чуть более яркой.
