Второй мужчина задумчиво продолжал, пытаясь воскресить в воображении божественные образы его героини:
– Расскажи, какая она была? Как она играла? Какой контраст – дешевая плясунья Нимми, или Пимми, или как там ее зовут… и Наргис – такая благородная, такая нежная…
Первый уборщик хмыкнул:
– Появись у меня когда-нибудь Нимми, я лучше буду жить с ней, чем с Наргис, – она слишком худая, слишком заносчивая. Да и вообще, какая разница? Она тоже одна из них.
Второй уборщик потрясенно посмотрел на товарища:
– Наргис?!
– Да-да, твоя Наргис. Как ты думаешь, каким манером она получила свой первый шанс сняться в кино?
И он засмеялся и опять начал напевать себе под нос. Его приятель помолчал и снова принялся мыть пол.
Мысли Л. Н. Агарвала, пока он слушал разговор уборщиков, переметнулись от Наргис к другой «одной из них» – Саиде-бай. И к теперь уже обычной сплетне о ее отношениях с сыном Махеша Капура. «Отлично!» – подумал он. Махеш Капур может до хруста закрахмалить свои изящно вышитые курты, но его сын лежит у ног проститутки.
Хотя ярость Агарвала уже слегка ослабела, он снова погрузился в знакомый мир политики и соперничества. Министр шел по изогнутому коридору, который вел к его кабинету, зная наперед: там, в кабинете, его ждут встревоженные сторонники. То хрупкое спокойствие, которое он обрел за последние несколько минут, развеется вмиг.
«Нет, лучше я пойду в библиотеку», – пробормотал он себе под нос.
Наверху, в прохладной, тихой библиотеке Законодательного собрания, он сел, снял свою пилотку и подпер рукой подбородок. Двое других депутатов читали за длинными деревянными столами. Они подняли глаза, поздоровались с ним и продолжили свою работу. Л. Н. Агарвал закрыл глаза и попытался отрешиться от всего. Ему нужно было вновь обрести невозмутимость духа, прежде чем столкнуться с депутатами внизу. Но образ, возникший перед ним, когда он уставился в стену над писсуаром, никуда не исчез. Мысли вновь вернулись к яростной бегум Абиде Хан, и ему снова пришлось бороться с гневом и унижением. Как мало было общего между этой бесстыдной эксгибиционисткой, курившей в одиночестве и визжащей на публике, которая даже не последовала за своим мужем, когда тот уехал в Пакистан, но осталась в Пурва-Прадеш, чтобы мутить здесь воду, и его собственной покойной женой, матерью Прийи, – женщиной, которая украсила его жизнь годами бескорыстной заботы и любви.
«Интересно, можно ли рассматривать какую-либо часть Байтар-Хауса как бесхозное имущество эвакуированных, раз теперь муж этой женщины живет в Пакистане? – подумал Л. Н. Агарвал. – Слово распорядителю имущества, приказ полиции – и тогда она увидит, на что я способен!»
Поразмыслив минут десять, он встал, кивнул двум депутатам и отправился вниз, в свой кабинет. Когда он пришел, там уже сидели несколько ЧЗСов, а в последующие несколько минут собралось еще больше, узнав, что он устраивает заседание. Невозмутимый, даже слегка улыбаясь самому себе, Л. Н. Агарвал теперь снова привычно рвался в бой. Он успокоил своих взволнованных последователей, рассмотрел ситуацию в перспективе, наметил стратегию. Одному из ЧЗСов, который выразил своему лидеру сочувствие в связи с тем, что сразу две беды – Мисри-Манди и Чоук – одновременно обрушились на него, Л. Н. Агарвал ответил:
– Вы как раз пример того, что из хорошего человека не выйдет хорошего политика. Только подумайте – если бы вам пришлось совершить ряд возмутительных поступков, чего бы вы хотели: чтобы общественность забыла их или чтобы запомнила?
Напрашивался очевидный ответ: «чтобы забыла»; и ЧЗС так и ответил.
– Как можно скорее? – уточнил Л. Н. Агарвал.
– Как можно скорее, министр-сахиб.
– Тогда вот вам урок, – сказал Л. Н. Агарвал, – если вам нужно совершить несколько возмутительных поступков, то главное – совершить их одновременно. Люди будут роптать – не обращайте на них внимания. Когда уляжется пыль, по крайней мере две-три из пяти битв окончатся вашей победой. У публики короткая память. Что касается стрельбы в Чоуке и тех мертвых мятежников, через неделю эта новость безнадежно устареет.
ЧЗС, судя по его лицу, сомневался, но согласно кивнул.
– Хороший урок время от времени, – продолжал Л. Н. Агарвал, – никому еще не вредил. Либо ты правишь, либо нет. Британцы знали, что порой нужно кое-кого наказать в пример, – вот почему в тысяча восемьсот пятьдесят седьмом году бунтовщиков привязали к пушечным дулам. В любом случае люди всегда умирают, а я бы скорее предпочел смерть от пули, чем от голода.
Излишне говорить, что перед ним не стоял такой выбор. Но он пребывал в философском настроении.
– Наши проблемы, знаете ли, очень просты. Фактически все они сводятся к двум вещам: недостаток еды и недостаток морали. И политика наших правителей в Дели – что мне сказать? – тоже не сильно помогает.
– Теперь, когда Сардар Патель мертв, никто не может обуздать Пандитджи[222], – заметил один молодой, но очень консервативный ЧЗС.
