Не обнаружив отца в кабинете, он подумал, что тот отправился в зенану поговорить с Зайнаб, и решил за ним не ходить. И правильно сделал: наваб-сахиб хотел обсудить с ней дело настолько личное, что появление кого бы то ни было, даже любимого брата, сразу положило бы конец разговору.
Зайнаб, проявившая поразительную отвагу во время полицейской осады дома, теперь устроилась рядом с отцом и горестно плакала. Наваб-сахиб обнял ее за плечи. На его лице читалась скорбь.
– Да, – тихо произнес он, – до меня доходили слухи, что он гуляет. Но нельзя же верить всему, что говорят!
Зайнаб помолчала, а потом, закрыв лицо руками, прорыдала:
– Абба-джан, я ведь знаю, что это правда!
Наваб-сахиб ласково погладил ее по волосам, вспоминая ту пору, когда Зайнаб было четыре годика и она со всеми своими тревогами и печалями приходила к нему. Невыносимо было сознавать, что зять причиняет ей такую боль своей неверностью. Он подумал о собственном браке и о ласковой, хозяйственной женщине, которую он почти не знал в первые годы брака и которая позже, после рождения трех детей, целиком и полностью завоевала его сердце. Вслух он сказал:
– Будь терпелива, как твоя мама. Рано или поздно он одумается.
Зайнаб не подняла головы, однако мысленно подивилась, что он помянул покойную мать. Через некоторое время отец добавил, словно разговаривая сам с собой:
– Я слишком поздно сумел оценить по достоинству твою матушку, упокой Господь ее душу.
На протяжении многих лет наваб-сахиб ходил на могилу жены и читал там Фатиху. Старая бегум-сахиба была в высшей степени достойной женщиной. Она смирилась с тем, что знала о буйной молодости наваба, превосходно вела хозяйство, соблюдая затворничество и не покидая стен зенаны, спокойно отнеслась к его новообретенной праведности (которая, по счастью, не переросла в чрезмерную набожность, как это случилось с его младшим братом), поставила на ноги детей и помогала воспитывать племянников в строгости, любви и с заботой об их культурном развитии. В зенане она пользовалась непререкаемым авторитетом. Много читала – и много думала.
Вероятно, именно книги, которые она давала своей невестке Абиде, заронили семя бунтарства в ее тревожное озлобленное сердце. Хотя матери Зайнаб никогда и в голову не приходило покинуть зенану, только ее присутствие и помогало Абиде терпеть пурду. Когда она умерла, Абида убедила мужа – и его старшего брата наваба-сахиба – выпустить ее из этого невыносимого заточения (в ход пошли хитрость, уговоры и угрозы свести счеты с жизнью, которые она искренне намеревалась исполнить, если бы семья не дала ей свободу). Абида, политическая активистка и подстрекательница, ничуть не уважала наваба-сахиба, считала его никчемным слабаком и размазней, который (опять-таки, по ее мнению) убил в жене всякое желание скинуть оковы пурды. Впрочем, она всей душой любила его детей: Зайнаб, унаследовавшую мамин темперамент, Имтиаза, так похожего на саму Абиду мимикой и смехом, и Фироза, чье тонкое удлиненное лицо с красивыми ясными чертами напоминало ей о покойной сестре.
Тут в комнату вошла служанка с Хассаном и Аббасом. Зайнаб сквозь слезы пожелала им спокойной ночи и поцеловала.
Хассан, немного помрачнев, спросил маму:
– Кто тебя обидел, амми-джан?
Зайнаб с улыбкой прижала его к себе и ответила:
– Никто, милый. Никто.
Тогда Хассан потребовал, чтобы дед поведал им обещанную несколько дней назад историю с привидениями. Наваб-сахиб повиновался. Пока он рассказывал увлекательную и довольно кровавую сказку – к неописуемому восторгу обоих мальчиков, даже младшего трехлетки, – на ум приходили многочисленные страшилки, связанные с этим домом, которые ему в детстве рассказывали родственники и слуги. Несколько дней назад сам дом и все его истории оказались на грани исчезновения. Никто не мог это предотвратить, а спасти ситуацию удалось лишь благодаря Божьей милости или волею случая или же судьбы. «Все мы одиноки, каждый из нас, – думал наваб-сахиб, – к счастью, мы редко это осознаем».
Он вспомнил своего давнего друга Махеша Капура и вдруг понял, что в тяжелые времена друзья не всегда могут прийти на выручку, даже если хотят. Их могут удерживать обстоятельства, соображения целесообразности и иные, более неотложные дела.
Махеш Капур тоже думал о друге, и его одолевало чувство вины. Он не получил срочного сообщения от наваба в тот вечер, когда Л. Н. Агарвал направил отряд полиции захватывать его дом. Прислужник, посланный госпожой Капур, не сумел найти хозяина.
