В отличие от сельских земель (которые оказались под угрозой из-за предстоящей реформы и отмены системы заминдари), на городские здания и земли никто не посягал – если только они не попадали в руки распорядителя имущества эвакуированного населения. Махеш Капур считал крайне маловероятным, что Байтар-Хаусу, одному из величайших домов Брахмпура – практически городской достопримечательности – может что-то угрожать. Там жили и сам наваб-сахиб, и его невестка бегум Абида Хан, не последний человек в Законодательном собрании; и хотя многие комнаты дома (если не большинство) пустовали, в саду и на прилегающих территориях царил порядок. Махеш Капур сокрушался, что забыл посоветовать другу придать всем комнатам хотя бы подобие жилого вида, и ругал себя последними словами за то, что не сумел связаться с главным министром в тот непростой вечер.
Как выяснилось, Зайнаб своим участием добилась едва ли не большего, чем сумел бы добиться сам Махеш Капур. С. С. Шарма был тронут до глубины души и не на шутку разозлился на министра внутренних дел.
В своем письме к главному министру Зайнаб упомянула одно обстоятельство, которое она хранила в памяти с тех пор, как несколько лет назад услышала о нем от наваба-сахиба. Во время Августовского движения[251] 1942 года С. С. Шарму – бывшего премьер-министра Охраняемых провинций (так называлась должность главного министра штата Пурва-Прадеш до получения Индией независимости) – держали практически в одиночном заключении: он ничем не мог помочь своей семье, а они не могли помочь ему. Отец наваба-сахиба узнал, что жена Шармы больна, и оказал ей помощь: пригласил врача, нашел лекарства, нанес пару визитов. Вроде бы ничего особенного, однако в ту пору мало кто хотел быть уличенным в общении с подрывным элементом и их семьями. Шарма занимал пост премьер-министра, когда в 1938 году был принят Закон об аренде земель Охраняемых провинций, ставший, по справедливому мнению отца наваба-сахиба, первым предвестником куда более обширной и далекоидущей земельной реформы. Тем не менее элементарная человечность и даже восхищение своим врагом вдохновили его на этот поступок. Шарма был глубоко признателен навабу за помощь, оказанную его семье в трудный час; и когда Хассан, шестилетний правнук человека, пришедшего однажды ему на выручку, объявился на пороге его дома с просьбой о помощи и защите, сердце его дрогнуло.
Махеш Капур ничего не знал об этой давней истории, ибо ни та ни другая сторона не хотела предавать ее огласке; он был потрясен, когда услышал о своевременной и недвусмысленной реакции главного министра, в свете которой собственное бездействие показалось Махешу Капуру досадным вдвойне. В день, когда одобрили законопроект об отмене системы заминдари, он поймал взгляд наваба-сахиба, но что-то не дало ему подойти к другу – посочувствовать, объясниться, принести извинения. То ли ему было совестно, то ли мешал досадный и очевидный факт, что одобренный законопроект, пусть даже разработанный им без всякого злого умысла в отношении наваба-сахиба, неизбежно ущемит интересы последнего, как ущемил их полицейский налет по приказу министра внутренних дел.
Время шло, а случившееся все не давало ему покоя. Надо скорее проведать друга, подумал Махеш Капур, сколько можно тянуть?
Однако тем утром у него возникли другие неотложные дела. На верандах Прем-Ниваса скопилось немало людей – как из его собственного избирательного округа в Старом городе, так и из других мест. Некоторые уже бродили по двору и пробирались в сад. Личный секретарь и помощники Махеша Капура прилагали все усилия для сдерживания и распределения потока посетителей, желавших попасть в тесный домашний кабинет министра по налогам и сборам.
