Саида-бай окинула взглядом комнату и остановилась на иллюстрации в рамке: женщина смотрит сквозь арку на таинственный сад.
Должно быть, подумала она, Даг-сахиб уже добрался до места. Она не очень-то хотела его прогонять, но прогнала. А он не очень-то хотел уезжать, но уехал. Ничего, все это к лучшему.
Впрочем, Даг-сахиб вряд ли согласился бы с этим утверждением.
Исхак Хан поджидал устада Маджида Хана неподалеку от его дома. Когда тот вышел – с небольшой пустой сеткой для овощей в руках, – он осторожно, держась на приличном расстоянии, зашагал следом. Музыкант повернул в сторону Тарбуз-ка-Базара, миновал улицу, ведущую к мечети, и вышел на открытую рыночную площадь, где стал ходить по рядам, выбирая овощи и фрукты. Он порадовался, что помидоры еще продают по доступной цене, хотя сезон их близок к концу. Кроме того, яркие плоды так украшают рынок! Жаль только, что шпинат – его любимый овощ – почти отошел. Моркови, кочанной и цветной капусты тоже больше не увидишь до следующей зимы. Та морковь, что продавалась сейчас на рынке, была дряблая, дорогая и совсем не такая душистая, как в сезон.
Подобными мыслями был занят разум маэстро, когда за спиной раздался почтительный голос:
– Адаб арз, устад-сахиб.
Устад Маджид Хан обернулся и увидел Исхака. Одного взгляда на него было достаточно, чтобы забыть о приятных домашних хлопотах и вспомнить оскорбления, которые ему пришлось выслушать в столовой. Его лицо тотчас помрачнело. Он ощупал несколько помидоров и спросил у торговца цену.
– У меня к вам просьба… – опять обратился к нему Исхак Хан.
– Неужели? – с нескрываемым презрением спросил великий музыкант. Он ведь даже пытался предложить этому молодому человеку помощь в каком-то пустячном деле, после чего и состоялась их перепалка.
– Еще я хотел принести извинения.
– О, прошу, не тратьте моего времени.
– Я шел за вами от самого дома. Мне нужна ваша помощь. Я нахожусь в затруднительном положении, мне нужна работа, чтобы прокормить младших братьев, но работы нет… С того дня меня ни разу не приглашали играть на «Всеиндийское радио».
Маэстро пожал плечами.
– Умоляю вас, устад-сахиб, думайте обо мне что угодно, но пощадите мою семью! Вы ведь знали моего отца и деда. Простите, если во имя их доброй памяти я допустил ошибку…
– «Если»?
– То есть допустил, конечно. Не знаю, что на меня нашло.
– Я ничего не имею против вашей семьи. Ступайте с миром.
– Устад-сахиб, с того дня у меня совсем нет заказов, а зятю ничего не говорят о переводе из Лакхнау. Сам же я не смею подойти к директору…
– А ко мне подошли. Следили за мной аж от самого дома!
– Я лишь хотел с вами поговорить. Прошу, войдите в мое положение… Помогите, как музыкант музыканту.
Маджид Хан поморщился.
– У меня разболелись руки, я ходил к врачу, но…
– Да, я слышал, – сухо произнес маэстро, не уточнив, где и от кого.
– Моя работодательница сказала, что больше не может меня содержать…
– Ваша работодательница, ха! – Великий певец развернулся и пошел прочь, но добавил напоследок: – Благодарите за это Бога. И уповайте на Его милость.
– Я уповаю на вашу, – обреченно сказал Исхак Хан.
– Да я ничего не говорил про вас директору радиостанции, зачем мне это? Недоразумение в столовой я готов списать на вашу придурь. Если вас не зовут на радио, я тут ни при чем. И вообще, как вы собираетесь работать, если у вас болят руки? Вы очень гордитесь тем, что подолгу репетируете. Так репетируйте меньше.
Тасним дала ему такой же совет. Исхак Хан сокрушенно кивнул. Надежда его покинула, а поскольку и от самолюбия ничего не осталось, он решил принести положенные извинения.
– Насчет нашей ссоры… – начал он. – Надеюсь, вы меня выслушаете. Я уже очень давно хотел извиниться за свою выходку, хотя и понимаю, что простить такое нельзя. В то утро, устад-сахиб, я столь нагло подошел к вам и сел за ваш столик, поскольку незадолго до этого слушал по радио рагу «Тоди» в вашем исполнении.
Маэстро, ощупывая овощи, слегка повернул голову в его сторону.
– Мы с приятелями сидели под нимом, и у одного из них был радиоприемник. Так вот, нас заворожила ваша музыка – вернее, меня заворожила. Я решил как-нибудь рассказать вам о своих чувствах. А потом все пошло наперекосяк, дурь в голову ударила…
Дальше извиняться было бесполезно – по крайней мере, без упоминания других обстоятельств (например, что Исхаку показалось, будто устад Маджид Хан пытался оскорбить память его отца).
Маэстро едва заметно кивнул, давая понять, что услышал Исхака. Он посмотрел на его руки, заметил бороздку на ногте и то, что молодой человек пришел на рынок без сетки.
– Стало быть, вам понравилась моя «Тоди», – сказал он.
– О да… Только она была не вашей, а самого Господа Бога – так прекрасно вы ее пели, – кивнул Исхак Хан. – Сам Тансен заслушался бы вашим исполнением. Однако с того дня я больше не могу вас слушать.
Маэстро нахмурился, но не осмелился уточнить, что Исхак имеет в виду.
– Сегодня утром я как раз буду репетировать «Тоди», – сказал устад Маджид Хан. – Если хотите, заглядывайте ко мне после рынка.
