Его посетила неожиданная мысль: возможно… быть может, он нашел в Исхаке преемника, которого искал долгие годы и уже не чаял найти… того, кому он смог бы передать свое искусство, кто любит музыку всей душой, не то что его сын, который не поет, а квакает… У этого молодого человека уже есть исполнительский опыт, да и голос приятный. К тому же он безупречно интонирует и в совершенстве владеет приемами орнаментики. Его исполнение отличает неуловимая выразительность, даже когда он просто копирует фразы, а ведь в этом и заключается душа музыки. Но вот способен ли он творить, создавать оригинальные произведения – есть ли в нем хотя бы зачаток такого дара? Время покажет. На это уйдут месяцы, а может, и годы…
– Приходи завтра в семь утра, – сказал устад, отпуская Исхака Хана домой.
Тот медленно кивнул и поднялся на ноги.
Лата увидела на подносе письмо. Утром, еще до завтрака, слуга Аруна принес всю почту и положил на обеденный стол. Завидев конверт, Лата резко охнула и осмотрелась по сторонам: не заметил ли кто? Нет, в столовой никого не было. В этом доме все завтракали в разное время, кому когда в голову взбредет.
Она сразу узнала почерк Кабира – однажды он нацарапал ей записку на встрече брахмпурского литературного общества. Письмо стало для нее полной неожиданностью. Откуда у Кабира ее калькуттский адрес? Лата не хотела, чтобы он ей писал, она вообще не хотела о нем слышать и думать. Оглядываясь на свое прошлое, она сознавала, что была гораздо счастливее до встречи с ним: только и переживаний что из-за экзаменов да мелких размолвок с мамой или друзьями. Пусть ее и раньше раздражали эти бесконечные разговоры о поиске достойного жениха, она никогда не ощущала такого уныния, как во время этого внезапного, навязанного ей матерью «отпуска».
На подносе лежал канцелярский ножик. Лата взяла его в руки и в нерешительности замерла. В любой момент в столовую могла влететь мама, – конечно, ей тут же понадобилось бы узнать, от кого письмо и что в нем. Лата положила нож на место и припрятала конверт.
Вошел Арун в белой накрахмаленной сорочке и полосатом красно-черном галстуке. В одной руке он нес пиджак, а в другой – газету «Стейтсмен». Накинув пиджак на спинку стула, он открыл номер на странице с кроссвордом, радушно поздоровался с Латой и перебрал почту.
Лата вышла в небольшую примыкающую к столовой гостиную, достала огромный сборник египетских мифов, который никто никогда не читал, и спрятала в него конверт. Затем она вернулась в столовую и села, напевая себе под нос рагу «Тоди». Арун нахмурился. Лата умолкла. Слуга принес ей яичницу.
Арун принялся насвистывать песню «Три монетки в фонтане». Он уже разгадал несколько слов кроссворда, пока был в уборной, и сейчас вернулся к этому занятию. Одновременно он открыл какое-то письмо и, просмотрев его, сказал:
– Когда этот болван принесет мне яичницу, черт возьми?! Я опаздываю!
Он взял тост и намазал его маслом.
Вошел Варун в драной и мятой курте-паджаме – он явно в ней спал.
– Доброе утро. Доброе утро, – сказал он робким, почти виноватым тоном и сел за стол.
Когда Ханиф (слуга и по совместительству повар) принес Аруну яичницу, Варун тоже попросил яйца. Сперва он захотел омлет, но потом передумал и остановился на болтунье. Пока ее готовили, он взял себе тост и принялся мазать его маслом.
– Делай это ножом для масла, а не своим! – прорычал сидевший во главе стола Арун.
Варун неосмотрительно взял масло из масленки своим ножом и теперь молча снес упрек брата.
– Ты меня слышал?
– Да, Арун-бхай.
– Тогда не молчи, когда к тебе обращаются, – скажи «хорошо» или хотя бы кивни.
– Хорошо.
– Правила поведения за столом не просто так придумали.
Варун поморщился. Лата сочувственно поглядела на него.
– Теперь на масле остались крошки твоего тоста. Думаешь, нам приятно на это смотреть?
– Ладно, ладно, я понял, – ответил Варун раздраженно. Этот слабый протест был незамедлительно подавлен: Арун положил нож и вилку и молча посмотрел на брата.
– Хорошо, Арун-бхай, – робко промычал Варун.
Поразмыслив, что лучше намазать на тост – джем или мед, – он остановился на первом варианте, поскольку его неумение орудовать ложкой для меда вызвало бы новую лавину попреков. Намазывая джем, он поглядел на Лату и улыбнулся. Та улыбнулась в ответ, но как-то кисло – в последние дни по-другому у нее не получалось. Варун тоже улыбался криво, как будто не мог определиться, рад он или глубоко несчастен. Эта улыбка сводила с ума старшего брата и лишь укрепляла его во мнении, что Варун ни на что не годен. Именно с таким выражением лица он недавно сообщил семье результаты экзамена по математике.
Сразу после получения диплома, вместо того чтобы найти работу и начать приносить деньги в семью, Варун, к страшному недовольству Аруна, заболел. Он до сих пор был слаб и вздрагивал от каждого громкого звука. Арун решил в течение недели провести серьезный разговор с младшим братом: никто не обязан его кормить, и всем известно, что сказал бы на этот счет отец, будь он жив.
В столовую вошли Минакши с Апарной.
