– Нет, я что-то другое имел в виду, Амит, ну да ладно, пусть будет ирония. Разумеется, времена были другие, хмм-хмм. Знаешь, я сейчас и карту Индии-то не нарисую. Не могу ее даже представить. Да и законы меняются каждый день. Постоянно читаю в газетах, как в Высоком суде рассматривают заявление об отмене то одного закона, то другого… В мое время довольствовались обыкновенными судебными исками. Но я старик, что с меня возьмешь? Мое дело сторона. Теперь вот пусть такие девочки, как Ила, и молодежь, – он кивнул на Амита с Латой, – всем занимаются, тянут страну вперед.
– Ну какая я девочка! – возмутилась доктор Ила Чаттопадхьяй. – Моей дочери уже двадцать пять.
– Для меня ты всегда останешься девочкой, – сказал старый господин Чаттерджи.
Доктор Ила Чаттопадхьяй фыркнула:
– Студенты меня девочкой не считают. Недавно обсуждала какую-то главу из своей старой книги с одним коллегой, очень серьезным молодым человеком, а он возьми и ляпни: «Мадам, не сочтите за наглость с моей стороны – ведь я хоть и молод, но способен оценить книгу в контексте ее времени и с учетом того прискорбного обстоятельства, что вам, вероятно, осталось не так долго…» Я была сражена наповал. От подобных комментариев я мгновенно молодею.
– А что за книга? – заинтересовалась Лата.
– Про Джона Донна, – ответила доктор Ила Чаттопадхьяй. – «Метафизическая каузальность». Ужасно глупая книжка.
– Так вы преподаете английский! – изумилась Лата. – Я думала, вы доктор – в смысле, врач.
– Что ты ей про меня наговорил? – вопросила доктор Ила.
– Ничего. Я не успел толком объяснить. Ты так яростно уговаривала Дипанкара завязать с экономикой, что я не осмелился перебивать.
– Да, уговаривала. И ему действительно пора завязывать. А куда он делся?
Амит обвел гостиную взглядом и заметил Дипанкара в компании Каколи и ее шайки-лейки. Дипанкар, несмотря на возвышенные эзотерические и религиозные интересы, питал слабость к женскому полу, даже к самым недалеким его представительницам.
– Вернуть его? – спросил Амит.
– О нет, – ответила доктор Ила Чаттопадхьяй. – Что толку с ним спорить – одно расстройство. Все равно что сражаться с бланманже… Эти сопли и разглагольствования про духовные корни Индии, бенгальский гений… Будь он истинным бенгальцем, давно вернул бы себе фамилию Чаттопадхьяй – и вы все тоже, вместо того чтобы потакать слабым мозгам и языкам англичан… Где вы учитесь?
Лата, слегка оробевшая от такого напора, выдавила:
– В Брахмпуре.
– О, Брахмпур! – воскликнула доктор Ила Чаттопадхьяй. – Совершенно невозможный город. Я однажды была… нет-нет, не буду рассказывать, слишком это жестоко по отношению к милой девушке.
– Говори уж, раз начала, Ила-каки, – сказал Амит. – Обожаю жестокость, да и Лата, я уверен, не робкого десятка.
Уговаривать доктора Илу Чаттопадхьяй не пришлось.
– Что ж, ладно, Брахмпур так Брахмпур! – сказала она. – Десять лет назад мне довелось побывать там на конференции по английской литературе. Я так много слышала про город и Барсат-Махал, что решила остаться на пару дней, – и потом чуть не слегла от пережитого. Столько ненужных почестей и лести – «Да, хузур», «Нет, хузур», – а толку чуть. «Как вы поживаете?» – «Да ничего, – говорю, – жива вроде». Кошмар! «Не соблаговолите ли подать мне два рисовых зернышка и капельку дала, будьте любезны». Сплошные манеры, жеманство, поклоны, газели и катхак. О, катхак! Эти толстухи вертелись на месте как волчки, а у меня чуть не вырвалось: «Бегите! Бегите прочь! Не танцуйте – бегите!»
– Хорошо, что не вырвалось, Ила-каки, не то тебя придушили бы.
– Зато это положило бы долгожданный конец моим мучениям. На следующий вечер было запланировано очередное знакомство с брахмпурской культурой – концерт какой-то знаменитой певицы газелей. Ужас, просто ужас! Никогда не забуду. Эту одухотворенную певичку, Саиду Как-бишь-ее, было просто не видно под драгоценностями. Она так сверкала, что я чуть не ослепла. Нет, больше ни за какие коврижки туда не поеду… и эти безмозглые мужики-северяне в паджамах, будто только что из кровати вылезли, бьются на подушках в экстазе – или агонии – и стонут «Вах! Вах!» от каждой замшелой слезливой строчки. Друзья мне переводили эту «поэзию» – сплошная серость и банальщина!.. А вам нравится такая музыка?
– Мне больше по душе классическая индийская, – осторожно ответила Лата, сознавая, что доктор Ила Чаттопадхьяй тут же поднимет ее на смех за дурной вкус. – Раги в исполнении устада Маджида Хана – «Дарбари», например…
Амит, не дав Лате закончить, грудью бросился на ее защиту:
