Подняв в разговоре с Амитом вопрос брака, Бисвас-бабý в своей ультимативной манере заключил: «Единственно верное решение – брак с порядочной девушкой по договоренности родителей». Амит тогда сказал, что берет время на обдумывание его слов, а сам решил, что нет ничего ужаснее и невыносимее, чем всю жизнь подчиняться женскому здравомыслию. Однако после прогулки по кладбищу с Латой, увидев, что ее не отталкивали его чудачества и словесные излияния – наоборот, она отвечала на них с удивительной живостью, – Амит начал гадать, стоит ли считать ее «порядочность» таким уж серьезным недостатком. Его известность не повергала Лату в трепет, при этом она не видела нужды в том, чтобы отстаивать свое мнение и что-то ему доказывать. Он вспоминал, с каким непосредственным удовольствием и благодарностью она приняла его подарок – цветочный венок, – после той жуткой лекции в Обществе Рамакришны. «Быть может, – думал он, – мои сестры в кои-то веки правы. Впрочем, торопиться некуда: на Рождество Лата приедет в Калькутту, я покажу ей огромный баньян в Ботаническом саду, а дальше видно будет». Весть о появившемся на горизонте сапожнике не слишком насторожила Амита, а об актере Акбаре – или как бишь его – он моментально забыл.
Куку скорбно и томно напевала, аккомпанируя себе на фортепиано:
– Да помолчи уже, Куку! – сказал Амит, откладывая книгу. – Сколько можно? Надоел твой бесконечный бред! Я читаю нечитаемого Пруста, а ты усложняешь мне задачу.
Однако Куку решила, что останавливаться нельзя – это было бы неуважением к собственной музе. И предательством по отношению к Пусику, привязанному к задней ножке рояля.
Ее левая рука заиграла бойче, и унылая мелодия в духе Шуберта сменилась легким джазом:
Она принялась импровизировать – трели, ломаные аккорды, куски неизвестной мелодии, – и тут Амит, не выдержав нарастающего напряжения, закончил строчку за нее:
– …хоть к черту!
Дальше они запели по очереди:
Оба весело засмеялись и обозвали друг дружку идиотами. Пусик хрипло залаял, а потом вдруг оживился, навострил уши и чуть не сорвался с поводка.
– Пухля? – предположил Амит.
– Нет, он вроде рад.
В дверь позвонили, и вошел Дипанкар.
– Дипанкар!
– Дада! С возвращением!
– Привет, Куку, привет, дада… О, Пусик!
– Он понял, что это ты, еще до твоего звонка в дверь. Бросай сумки.
– Что за умная псина! Самая умная псина!
– Итак!
– Итак?
– Нет, вы посмотрите на него – какой загорелый и худой! Зачем ты сбрил волосы? – спросила Куку, гладя брата по макушке. – На ощупь как крот.
– И часто ты гладишь кротов, Куку? – спросил Амит.
– Ой, не умничай, дада, ты был таким душкой минуту назад! Что ж, возвращение блудного… Кстати, что значит «блудный»?
– Какая разница? Это словечко вроде «идиосинкразии» – все его используют, но никто понятия не имеет, что оно значит. Побрился наголо, стало быть? Ма будет в шоке.
– Да просто очень жарко было… Вы получали мои открытки?
– О да, – сказала Куку, – но в одной из них ты писал, что хочешь отпустить волосы и что больше мы тебя не увидим. Нам очень понравились твои открытки, правда же, дада? Все эти рассуждения о Поиске Истины и гудках ушастых поездов…
– Каких еще ушастых поездов?
– А, наверное, мне показалось – ты пишешь как курица лапой. Добро пожаловать домой! Умираешь от голода, наверное?
– Пожалуй…
– Несите откормленный кабачок![108] – воскликнул Амит.
– Скажи нам, ты нашел свой Идеал? – вопросила Куку.
Дипанкар поморгал.
– Ты поклоняешься ее Женскому Началу? Или у вас все сложно? – спросил Амит.
– Ах, дада, как ты можешь! – с укоризной произнесла Куку; мгновенно перевоплотившись в Многомудрую Матрону, она назидательно, в блаженном бессилии изрекла: – У нас в Индии женская грудь, подобно буддийской ступе, питает и наполняет!.. Для наших молодых людей грудь есть не объект похоти, но символ плодородия.
