Лата вернулась вечером, когда на улице уже почти стемнело.
– Где ты пропадала столько времени? Почему не вернулась раньше? Я вся извелась от волнения! – накинулась на нее мать.
– Я была на репетиции, ма, и ты это знаешь. Я всегда прихожу в это время. Как дела? Судя по тишине, малышка спит?
– Два часа назад тебе доставили посылку из Калькутты. Открывай сейчас же! – Госпожа Рупа Мера сгорала от любопытства.
Лата хотела воспротивиться, но, увидев встревоженное лицо ма и вспомнив, как ранима и плаксива она была с тех пор, как получила весть о пропаже второй папиной медали, решила пока не отстаивать свое право на личную жизнь, чтобы не причинять матери лишнюю боль. Она прямо при ней вскрыла пакет.
– Это сборник стихов Амита! – с удовольствием отметила она. – Амит Чаттерджи, «Жар-птица». Какая красивая обложка!
Госпожа Рупа Мера, забыв на секунду об угрозе, которую некогда представлял собой Амит, завороженно взяла в руки книгу. Простая темно-синяя обложка с золотым тиснением, бумага – плотная и светлая, не то что газетная, на которой в военное время печатали книги в Индии, – широкие поля, крупный четкий шрифт и роскошный вид издания в целом привели ее в восторг. Однажды в книжном ей попалось на глаза индийское издание стихов Амита: книжка была куда меньше и беднее, а сами стихи показались ей недостаточно поучительными. Сейчас госпоже Рупе Мере невольно захотелось, чтобы внутри этот чудесный томик оказался пуст: он послужил бы чудесным вместилищем для стихотворений и афоризмов, которые она переписывала из журналов и книг.
– Какая красота! Умеют же англичане делать красивые вещи, – восторженно произнесла она.
Раскрыв книгу, госпожа Рупа Мера тут же принялась читать дарственную надпись. Когда она добралась до последних строк, ее лицо помрачнело.
– Лата, как понимать этот стих? – спросила она.
– Не знаю, ма, я еще и прочесть-то не успела. Дай взглянуть.
– При чем тут ананасы?!
– Ах, это, наверное, про Роуз Айлмер. Она ими объелась и умерла.
– Ты про «ночь вздохов, памяти и слез»? Про эту Роуз Айлмер?
– Да, ма.
– Как она, должно быть, страдала, бедняжка! – Кончик носа госпожи Рупы Меры начал сочувственно краснеть, но тут ее потрясла другая мысль. – Лата! Это ведь не любовное стихотворение? Я даже не понимаю смысла, оно может быть о чем угодно! При чем тут Роуз Айлмер? Вечно эти Чаттерджи умничают…
Госпожа Рупа Мера вновь мысленно обвинила Чаттерджи во всех своих бедах. Драгоценности у них украли неспроста: Минакши вечно открывала сундук в присутствии слуг – вводила людей в соблазн! Вот и доигралась. Конечно, это не мешало госпоже Рупе Мере волноваться за невестку и за своего будущего третьего внука, на сей раз, конечно, мальчика. Если бы не ребенок Савиты, она давно уже умчалась бы в Калькутту окружать родных заботой и сочувствием. К тому же после письма Аруна ей захотелось выяснить, как дела у Хареша – и чем именно он теперь занимается. Хареш писал, что «контролирует персонал на фабрике „Прага“ и живет в европейском квартале Прагапура». Он не упоминал, что взяли его простым бригадиром.
– Вряд ли это признание в любви, ма, – сказала Лата.
– Ну да, и внизу нет приписки «С любовью», только его имя, – попыталась обнадежить себя госпожа Рупа Мера.
– Стихотворение хорошее, но мне надо его перечитать, – вслух размышляла Лата.
– По мне, так слишком заумное, – сказала госпожа Рупа Мера. – Все эти тату, аллегро и аллюры… Вечно современные поэты умничают. Нет бы писать по-человечески. Ему даже не хватило вежливости обратиться к тебе по имени, – продолжала успокаивать себя она.
– Ну, имя есть на конверте, и вряд ли он рассказывает про ананасы всем подряд, – сказала Лата, хотя тоже нашла это немного странным.
Позже, улегшись в кровать, она несколько раз не спеша перечитала дарственную надпись. Вообще-то, она втайне радовалась, что ей посвятили целое стихотворение, но смысл строк немного от нее ускользал. Например, слова про то, что дух его «бесстрастен», означали, что он равнодушен к Лате? Или речь была о чем-то ей неизвестном и потому недоступном? Или это вообще ничего не значило, просто к слову пришлось?
Через некоторое время Лата начала читать книгу – отчасти ради самих стихов, отчасти надеясь разгадать смысл инскрипта. Суть некоторых произведений показалась ей в меру туманной (насколько того требовала их сложность), но хотя бы с грамматикой Амит чудить не стал – и на том спасибо. За его строками явно скрывались сильные, глубокие чувства (какой уж тут «бесстрастный» дух!), однако авторская манера письма подчас казалась Лате чересчур сдержанной, даже формальной. Ей понравилось одно стихотворение про любовь на восьми строках и еще одно подлинней, похожее на оду, про одинокие прогулки по кладбищу на Парк-стрит. Третье было юмористическое, о трудностях выбора книг на Колледж-стрит. Почти все они пришлись Лате по душе, и она не могла не отметить, что Амит водил ее, скучающую от безделья, по тем местам Калькутты, которые много для него значили и которые он привык посещать один.
