В большинстве своем стихи при всей их выразительности были написаны в сдержанном тоне, а в некоторых сквозила самоирония. Однако заглавное произведение книги никак нельзя было назвать сдержанным или ироничным, напротив: автором будто овладела некая болезненная мания. Летними ночами Лате и самой часто не спалось из-за криков папихи, ястребиной кукушки – «жар-птицы» из стихотворения Амита. Возможно, отчасти поэтому оно так ее встревожило.
Продираясь сквозь ураган мыслей и образов, Лата перечитала стихотворение пять или шесть раз подряд. Оно было гораздо понятнее большинства стихов в книге и уж точно понятнее дарственной надписи, однако его таинственный смысл не давал ей покоя. Лата вспомнила желтую амальту – бобовник – в саду Баллиганджа, под сенью которого стояла хижина для медитаций Дипанкара, и представила, как Амит по ночам всматривается в ее ветви. (Интересно, почему он использовал название на хинди, а не бенгальское – только ли, чтобы в строку легло?) Но Амит, которого она знала, – добрый, циничный, жизнерадостный – еще меньше походил на Амита из этого стихотворения, чем на Амита из приглянувшегося ей любовного стиха на восемь строк.
Лата гадала, нравится ли ей вообще «Жар-птица». Коробила излишняя физиологичность некоторых строк – «дыханье сперло», «боль костью распирала горло», – ведь для нее Амит был бестелесным, успокаивающим и утешающим духом. Хорошо бы он им и оставался. На улице к тому времени давно стемнело, и Лата представила, как Амит беспокойно ворочался в постели, слушая тройные крики папихи.
Она вновь открыла дарственную надпись. Что это за «граню» в последней строчке? Почему он выбрал именно это слово – только ли ради размера? Можно ли гранить слова? Впрочем, должно быть, это метафора того же порядка, что бьющее татуировку птичье крыло.
И вдруг, просто так, без подсказки и всякой на то причины (Лата не могла знать, что посвящение написано хитро), она с восторгом и смятением осознала, каким поистине «граненым» и личным было посвящение Амита и почему он не стал называть ее по имени. Дело не в том, что он решил обойтись ананасами и упоминанием их прогулки по кладбищу, нет! Достаточно было взглянуть на первые буквы каждой из четырех строк каждого четверостишия, чтобы понять, какой органичной и неотъемлемой частью смысла и самой структуры стихотворения автор задумал сделать ее – Лату.
В начале августа Махеш Капур отправился в свое поместье в Рудхии, взяв с собой Мана. Уйдя с министерского поста, он мог уделять больше времени собственным делам. Помимо наблюдения за работами на плантации, которые в данный момент сводились главным образом к пересадке риса, у него было еще два повода посетить Рудхию. Во-первых, он хотел проверить, не привлечет ли управление фермой Мана, не проявившего ни интереса, ни способностей к делам в Варанаси, и не будет ли в этом больше пользы. Во-вторых, надо было выбрать надежный избирательный округ, от которого Махеш мог бы баллотироваться в депутаты Законодательного собрания на предстоявших всеобщих выборах. Выступая от новообразованной Народной рабоче-крестьянской партии (НРКП), в которую вступил, он должен был обойти кандидата его бывшей партии, Национального Конгресса. Наиболее подходящим для этого местом представлялся подокруг Рудхия, где находились его владения. Шагая по полям, Махеш размышлял о крупных фигурах раздираемого внутренними конфликтами Конгресса, которые соперничали друг с другом в борьбе за власть в национальном масштабе.
