Переписать и переработать слова Бивела. Придумать жизнь для Милдред. Сочинить что-нибудь для человека без галстука. Я говорила себе, что это работа не давала мне выйти из дома несколько дней подряд. Но это был страх. Я передвинула письменный стол от окна в угол и там, склонившись над пишущей машинкой, трудилась над этими историями.
Под конец той недели затворничества я поняла, что написание совершенно вымышленной истории для вымогателя стало главным источником вдохновения для другой истории, которую я составляла для Бивела. Эти повествования перекликались и подпитывали одно другое. То, что в одном случае оказывалось тупиком, открывалось в другом широким проспектом. Беззастенчиво выдумывая те или иные события для человека без галстука, я поняла, что могу пользоваться этим материалом, чтобы закрывать определенные лакуны, никак не дававшие мне продвинуться в автобиографии Бивела или в описании Милдред. И наоборот, то, что было неуместным в мемуарах, пригодилось для шантажиста. Фрагменты, которые я написала, вложив в них душу, но не сумела подогнать под общий стиль; многословные технические пояснения, которые забраковал Бивел; небольшие побочные сцены, которые ему не понравились, — все эти абзацы и страницы я перемолола, выбросив все существенное и, как я надеялась, лишив узнаваемых черт, а затем вплела их в повествование для вымогателя.
Одновременное написание этих текстов потребовало обращения к новым источникам. Я понимала, что пишу все это широкими мазками и моим историям не хватает тех подробностей (бытовых деталей, названий мест) и характерных мелочей (торговых марок, привычек), к которым часто прибегают, чтобы вызвать у читателей ощущение, что перед ними правдивая история. Мне пришлось признать, что я должна буду выйти из дома и снова посетить главный филиал Нью-Йоркской публичной библиотеки. Воспользовавшись макияжем, которым обычно пренебрегала, я нарисовала густые брови, подрумянила щеки и попыталась накинуть себе несколько лет. Кроме того, я повязала платок и надела мешковатый отцовский плащ, отчего стала выглядеть старше и меньше. Но ничто из этого не спасло меня от мучений в подземке до Манхэттена. По всем моим детективным романам я знала, что худшее, что можно сделать, когда подозреваешь, что за тобой следят, — это оглянуться. Даже не будь на мне платка и плаща, я бы насквозь пропотела.
В который раз отсутствие собственного метода сослужило мне добрую службу. Мне пришли на помощь речи Вудро Вильсона, причудливый трактат о процветании Роджера Бэбсона, «Автобиография» Уильяма Захарии Ирвинга, «Американский индивидуализм» Герберта Гувера, «Образование» Генри Адамса (пожалуй, единственная книга Великих Мужей, которую я прочла с удовольствием) и несколько томов по истории финансов. Из них наиболее ценной оказалась книга «Загадочные мужчины с Уолл-стрит» Эрла Спарлинга. Как девушка, выросшая на детективах, я сразу прониклась симпатией к такому названию. Книга Спарлинга, написанная в 1929 году, представляет собой сборник портретов финансистов. Джесси Ливермор, Уильям Дюрант, братья Фишер, Артур Каттен, Эндрю Бивел… Все они там. На этих страницах я нашла ответы на многие свои вопросы и смело опиралась на них всякий раз, как нужно было описать какую-нибудь мутную финансовую операцию. Кроме того, я увидела, как операции Бивела освещались в «Уолл-стрит джорнэл», «Нью-Йорк таймс», «Бэрронс», «Нэйшнс бизнес» и в других изданиях.
За деталями, чтобы придать выразительности личной жизни Бивела в глазах шантажиста, я решила обратиться к художественным произведениям. Снова выписала названия нескольких книг, чтобы позже взять их в Бруклинской публичной библиотеке. Я попыталась осилить «Трилогию желания» Теодора Драйзера, но прочла только «Финансиста» и половину «Титана». Попали на мои страницы и злополучные банкиры и брокеры Натана Морроу с оргиями транжирства двадцатых годов. «Менялы» Эптона Синклера научили меня рисовать Бивела в зловещих тонах, а кроме того, я принялась вдохновенно усыпать страницы предметами роскоши — яхтами, величественными офисами, особняками, — чтобы мой вымогатель остался доволен.
