Я ходила взад-вперед по комнатам. В них отнюдь не чувствовалось женской «мягкости» или «теплоты» той, что «создала дом» своему мужу. Ничего похожего на покои болезненной девы-невесты. По контрасту с остальным домом здесь ощущалось какое-то монашеское спокойствие — в ретроспективе я узнаю в нем модерн, строгую авангардную атмосферу. Простая функциональность немногочисленных предметов мебели придавала им элегантности. А впечатление необходимости (и идеальной уместности) каждого объекта наделяло пространство особой энергетикой.
Я ходила по комнатам, пытаясь почувствовать себя Милдред, но не представляла, на что это похоже. Ни следа дневников, которые она, если верить роману Ваннера, вела всю свою жизнь. В этих аскетичных комнатах с пустыми полками и столешницами почти не было укромных местечек. Не придумав ничего лучше, я даже заглянула в шкафы, где висела ее одежда, и ощупала рукава и карманы отдельных пальто, словно Милдред (как и я) могла спрятать в них свои записи.
Что-нибудь ценное могло найтись в книжном шкафу, пусть я и была уверена, что книги там стоят нечитаные и, вполне возможно, с неразрезанными страницами. Но я ошиблась. Все они пестрели карандашными пометками, с загнутыми уголками, в пятнах от чая и кофе. Там были книги на французском, на немецком и даже на итальянском, отчего я почувствовала беспричинную близость к Милдред. Многие были подписаны авторами, имен которых в то время я не знала и потому не запомнила. Но Гарольда Ваннера среди них не оказалось. Я пролистывала книгу за книгой, то и дело останавливаясь на подчеркнутых абзацах в надежде узнать что-нибудь об их читательнице.
Я подошла к столу, присела и взглянула на парк за окном, который Милдред должна была видеть изо дня в день. Я увидела скамейку под деревом, на которой сидела, выйдя первый раз из дома Бивела, и пересчитывала деньги. Ящики стола были незаперты. Канцелярские принадлежности, промокашка, карандаши. Меня привлекла промокашка. Она была испещрена словами, цифрами и символами, хаотично пересекавшимися между собой. Все было написано фиолетовыми чернилами и, разумеется, задом наперед. Я подумала об отце с его правдой с изнанки.
Едва я сунула промокашку в карман, как вернулась мисс Клиффорд, чтобы отвести меня в оранжерею.
Записка, доставленная нарочным, была напечатана на машинке и отличалась краткостью. Но все, что должно было обезличить ее автора, парадоксальным образом высвечивало его. Только Эндрю Бивел мог распорядиться напечатать приглашение к столу, сформулировав его подобным образом.
«Нет времени на встречу. Работаем за ужином. Не наряжайтесь».
Тот же водитель, что доставил утром конверт, вечером заехал за мной и отвез на Восточную 87-ю улицу. Садясь в лимузин, я чувствовала пристальные взгляды из темных окон и почти слышала перешептывания, которые станут расползаться по району на другой день.
Однажды, когда я работала в булочной, я услышала остроумный обмен репликами между двумя посетителями. «Есть лучший мир, — сказал один из них. — Но там дороже». Эта острота запомнилась мне не только потому, что разительно отличалась от утопических отцовских видений, но и потому, что подчеркивала неземную природу богатства, в чем я убедилась, побывав у Бивела. Я никогда не завидовала всей этой роскоши. Да, она меня устрашала и злила, но главным образом вызывала чувство, что я здесь лишняя, чужая. Словно я попала в иной мир, где все дороже и все смотрят на тебя сверху вниз.
Однако тем вечером, сидя в машине Бивела, я впервые испытала невозмутимое очарование роскоши. Я не просто отмечала ее; я ее ощущала. И любила.
Я никогда еще не была в машине одна, в вечернее время. Нью-Йорк проплывал за толстыми стеклами в полной тишине. Стоило откинуться на спинку, и город скрывался за бархатными шторками с кисточками. Пешеходы, любопытствовавшие, кто это там, в лимузине, поглядывали в мою сторону на каждом светофоре. Это подчеркивало необычность ситуации. Я была на улице, но оставалась в замкнутом пространстве. Не столько панели из красного дерева, граненые графины, расшитая обивка и водитель в кепи и белых перчатках по другую сторону перегородки, сколько этот странный парадокс, когда я была на людях и при этом сама по себе, вызывал ощущение элитарности — ощущение, неотделимое от внезапной иллюзии недоступности и неуязвимости, от фантазии, что ты полностью контролируешь себя, других и весь этот город.
Когда мы подъехали к дому, водитель препоручил меня неприятному дворецкому, и тот проводил меня в маленькую столовую, которой я не видела в ходе экскурсии по дому. Стол был накрыт на двоих. Бивел просматривал какие-то документы, отодвинув от себя тарелку, и не преминул перевернуть их, прежде чем встать при виде меня.
— Признателен, что согласились приехать так поздно. Могу я предложить вам что-то выпить? Шампанское?
Я подавила чувство неуверенности. Подумала, что если откажусь, то почувствую себя трусихой, а если соглашусь, мне будет не по себе. К тому же я еще ни разу не пила шампанского.
— Спасибо, было бы чудесно.
