Я оставляла отца ради его врага. А значит, заслуживала самых суровых обвинений — и никакой апелляции после вынесения приговора. Я так и слышала его. Уолл-стрит ударила мне в голову. Этот мой босс промыл мне мозги. Дальше я научусь разбираться в платьях и прическах, ездить в отпуска, заведу какое-нибудь хобби. А там оглянуться не успею, как заделаюсь светской
Другие на моем месте могли бы опасаться насчет намерений Бивела. Оглядываясь назад, я тоже думаю, что вела себя опрометчиво. Но я помню, как, едва подумав об этом, сразу отбросила мысль, что Бивел подумывал сделать меня своей содержанкой. Казалось, он смотрел на свое тело как на досадное, хотя и терпимое, недоразумение. Я не могла представить, чтобы ему хотелось с кем-то физической близости.
Опасения, желания, подозрения, претензии. Ничто из этого не имело значения. План Бивела не подлежал обсуждению. Если я хотела сохранить работу, то должна была переехать на Манхэттен. Мысль о том, что у меня не было выбора, давала облегчение.
Оттягивать разговор с отцом не имело смысла. После почти бессонной ночи я рассказала ему все (опустив имя Бивела и предмет моей работы) за завтраком. Отец слушал молча, не поднимая глаз. Когда я договорила, мы сидели какое-то время, уставившись в свои чашки кофе. Я уже стала думать, что молчание отца предвещает очередной приступ ледяного гнева, но он наклонился над столом и взял меня за руку.
В детстве его мозолистые пальцы и ладони, закаленные годами работы с печатным станком и абразивными химикатами, очаровывали меня. Тем, что они были частью его тела и при этом вещами. Я то и дело щипала и ковыряла его резиновую кожу, спрашивая, чувствует ли он хоть что-то. И он неизменно отвечал с невозмутимым видом, что даже не заметил, что я его касалась. Тогда я щипала его сильнее, со всей силы, так что пальцы у меня белели и дрожали. Отец только зевал или говорил что-нибудь о погоде, словно и вправду ничего не чувствовал.
— Не так я это представлял, — сказал он наконец. — Не уверен, как именно, но не так.
Я пожала ему руку.
— Но тебе пора. Ты давно уже взрослая, и я уважаю твои взгляды. Даже если в чем-то не согласен. — Он посмотрел мне в глаза. — Пора. Давно пора. Идти своим путем.
С этими словами он тоже крепче взял меня за руку и мягко потянул к себе. Не выпуская его руку, я встала, обошла стол и обняла его.
— Ты же знаешь, что всегда можешь вернуться в этот бардак, — сказал он.
Тот день мы провели вдвоем, в задушевной меланхолии. Но хотя моя любовь к отцу и вспыхнула с новой силой после нашего короткого разговора, верно и то, что мое дальнейшее присутствие в квартире стало каким-то неприятно-эфемерным, как будто теперь, когда мой отъезд был делом решенным, я превратилась в привидение. А кроме того, на меня давила просьба Бивела переехать как можно скорее, но, вероятно, больше всего мне не терпелось увидеть, какая она, моя новая квартира, и обжить ее.
Я стала собирать вещи на следующее утро, когда отец ушел разносить какие-то открытки. Он предложил свою помощь, но я сказала, что новая квартира уже обставлена и мне понадобится всего несколько вещей. А поскольку я буду какое-то время то там, то здесь, лучше всего переезжать постепенно. Но на самом деле мне хотелось собрать вещи и уехать, пока отца не будет дома, чтобы не травмировать его.
Мои сборы не заняли много времени: для первого раза я сложила рабочую одежду и несколько книг, туалетные принадлежности и кое-какие случайные вещи. Не забыла ничего важного? Пожалуй, стоит взять какой-нибудь отцовский плакат. Что бы меня ни ждало в новой квартире, дурашливый плакат, напечатанный в моем детстве, с любовью ко мне, вызовет ощущение, что я дома и отец где-то рядом. Я вошла в его комнату и стала рыться в ящиках его плоских картотечных шкафов. Там были значки в память Бунта на Хеймаркете[37], плакаты, объявляющие о собраниях в Общественном клубе L’Aquila[38], старые номера Il Martello и L’Adunata dei Refrattari[39], брошюры на итальянском с требованиями хлеба и свободы, листовки, адресованные бастующим на разных заводах, старые выпуски нескольких анархистских газет. И вперемежку с этими политическими объявлениями, бюллетенями, брошюрами и документами я нашла несколько разрозненных прекрасных плакатов, которые напечатал отец, чтобы подбодрить меня или отметить мои детские достижения. «Айда Партенца! Десять диких львов! Единственное представление! В этот четверг! Кэрролл-парк!», «ЭКСТРА! Мисс Партенца выходит победительницей из третьего класса!» Я вспомнила каждый из этих случаев с почти осязаемой ясностью. Затуманенными глазами я просматривала эти беспорядочные печатные издания, среди которых, ближе к концу нижнего ящика, я увидела бумаги.
Стандартного формата.
Аккуратно разглаженные.
Машинописные.
