— Пожалуй, сегодня я присоединюсь к мисс Партенце, — сказал он дворецкому, когда тот направился за непременным бокалом шампанского для меня. — Должен сказать, я доволен формой, которую принимает книга. Приятно видеть, как твои достижения излагаются в четкой последовательности. — По своему обыкновению он передвинул на пару миллиметров столовые приборы. — Я уверен, что мои мемуары помогут широкой публике оценить мои свершения и их место в новейшей отечественной истории. Как бы ни поносили меня после 1929 года, все увидят, что своими действиями я упрочил тот самый порядок, восстановление которого они теперь приписывают другим.
— Другим?
— Излишне говорить, что мы не станем называть по имени президента. Распри ниже моего достоинства, но подтекст книги должен читаться предельно ясно. — Он провел по столу тыльной стороной ладони. — К чему я, собственно, веду: мужество отдельной личности. Стойкость. До всех должен дойти главный факт: то, что я сделал, я сделал сам. Один. Исключительно своими силами. И это отчасти я всем доказал в ходе краха. Невзирая на обстоятельства, всегда есть возможность для личного шага.
— Что ж… Вы не были совсем одни. Ваши предки… И ваша жена была с вами. Вы ведь говорили, что миссис Бивел вас спасла.
Он сразу утратил ту спесь, которую набрал за эту краткую речь.
— Это верно. — Он покрутил солонку между пальцами. — Совершенно верно. Ничто не приносит мне большего удовлетворения, чем обеление ее образа. Спасибо вам еще раз за тот чудесный абзац с букетами Гейнсборо и Буше.
Дворецкий подал нам шампанское и удалился.
— За ваше здоровье, — сказал Бивел, чуть подняв бокал в моем направлении, и выпил. — Почему я не позволяю себе этого чаще? — спросил он, обращаясь как будто к вину.
— А ваша жена? Она любила шампанское?
Он рассмеялся через ноздри.
— Горячее какао. Ее единственная слабость. В любое время года. — Он втянул губы, словно проглотив улыбку. — Ее простые радости. — Он кивнул. — И ее энтузиазм. Она всегда сохраняла тот беззастенчивый восторг, который нас учат укрощать в раннем детстве.
Я коснулась блокнота кончиком ручки, сгорая от любопытства к малейшим деталям о жизни и личности Милдред.
— Вы знаете, книги для меня мало что значат, но до чего приятно было слушать, как она пересказывала очередной только что прочитанный роман, понравившийся ей. — Он снова завертел в пальцах солонку. — Детективные романы. Лишь бы убить время, ясное дело. Но она всегда старалась быть умнее детективов. Подмечала каждую деталь, каждую крупицу информации и пересказывала мне весь сюжет. Книга могла растянуться на весь обед. И сознаюсь вам: благодаря ей я и сам стал получать удовольствие от этих вздорных романчиков. Такова была ее заразительность. Она расцвечивала эти истории. Бывало, я так на нее умилялся, что еда у меня на тарелке стыла. Как же мы смеялись, когда замечали…
Я знала, что не напилась. Хотя это было первое, что мне подумалось. Отложив ручку, я взглянула на Бивела, продолжавшего крутить солонку. Это была
Со временем, по прошествии лет, бессчетные мужчины, знакомые как по работе, так и в личной жизни, будут повторять мои идеи, выдавая их за свои, словно я не вспомню, что они услышали их от меня. (Возможно, в отдельных случаях тщеславие затмевало им память, так что благодаря такой избирательной амнезии они могли с чистой совестью претендовать на эти озарения.) Уже тогда, в юные годы, мне были знакомы такие паразитические манипуляции. Но чтобы кто-то выдавал мои семейные истории за свои?
— Как правило, я разгадывал преступления с помощью ее подсказок, но старался никогда не показывать этого. — Бивел поднял бокал, улыбнулся сам себе и сделал хороший глоток. — Я всегда указывал на какую-нибудь секретаршу или дворецкого и изображал шок, когда Милдред открывала, кто же был убийцей.
