ПОТИХОНЬКУ американские слуги стали паковать сундуки и ящики, привезенные из-за океана. Бенджамин решил, что достаточно уважил просьбу жены, проведя с ней в Бад-Пфеферсе почти два месяца, но впредь будет сам принимать решения и определять курс ее лечения. Догадываясь, что Хелен воспротивится их отъезду (и зная, что доктор Фрам будет возражать), он держал свои приготовления в секрете. Он решил уведомить всех за день до отъезда. А тем временем связался со своими сотрудниками из «Фармацевтики Хабера» и велел им перевезти Хелен в Германию, чтобы препоручить врачам, которых они рекомендовали, для дальнейшего обследования и диагностики. Все было почти готово: дом с обстановкой в Берлине, несколько вещей, которые они возьмут с собой, распоряжение о том, чтобы основную часть багажа отправили домой, в Нью-Йорк. До отъезда оставались считаные дни, когда ему сообщили, что Хелен пропала.
В течение получаса между ее первой ванной и завтраком возникло некоторое недопонимание между дежурной медсестрой, не говорившей по-английски, и служанкой, не говорившей по-немецки. Каждая из них посчитала, что Хелен находится на попечении другой. Вскоре стало очевидно, что миссис Раск вызвала такое замешательство намеренно, чтобы ускользнуть. Как только об этом уведомили доктора Фрама, он разослал отряды медсестер, санитаров и официантов прочесывать северный корпус. А затем расширил поиски до остальных корпусов и общей территории. Только убедившись, что миссис Раск покинула территорию института, он обратился к мистеру Раску.
Бенджамин был далек от того, чтобы потерять самообладание, когда он больше всего в нем нуждался. Приглушенным голосом, которому столь многие в деловых кругах Нью-Йорка пытались безуспешно подражать, он распорядился, чтобы его люди отправлялись на машинах (и с наличностью) по деревням к северу и югу от института и подключили к поиску местное население. Хелен не могла подняться на крутые горы к востоку и западу; она должна была уйти по какой-нибудь дороге, ведущей к более пологим холмам, и скитаться там. Ее разыщут деревенские, если прочешут местность вблизи двух дорог, ведущих к институту. В скором времени пахари, доярки и пастухи рассыпались веером по склонам, лесам и долинам.
В ожидании новостей Бенджамин вызвал к себе доктора Фрама, чтобы уведомить его об отъезде. Директор вошел, оглядел предметы багажа и сказал, что ему грустно слышать, что слухи об их отъезде оказались правдой. Бенджамин возмутился, узнав, что за ними шпионили. Должно быть, эти сплетни дошли до его жены, что и побудило ее к бегству. Бенджамин обвинил в ее исчезновении безнравственность персонала и равнодушие директора.
Доктор Фрам оставил эти обвинения без ответа и попытался объяснить в нескольких выразительных, но сдержанных предложениях, какого прогресса добилась Хелен, как хорошо она реагировала на соли и насколько лучше стала понимать свою болезнь благодаря сеансам с ним. Он сказал, что для Хелен крайне важно закончить начатое лечение. И в том, что она воспроизвела побег своего отца, следовало видеть, как ни странно, признак улучшения.
Бенджамин назвал доктора Фрама сказочником и шарлатаном. Только директор начал говорить, что их с Бенджамином взаимная неприязнь не должна мешать благополучию миссис Раск, как в дверь постучали. Вошел один из тех, кто уехал на машине по указанию Бенджамина, и сообщил, что миссис Раск нашли. Один батрак заметил, как она пила из ручья. Бенджамин бросился вон из комнаты, а шофер сказал ему вслед, что чирьи у нее на лице стали хуже, прямо хуже некуда.
СЕВЕРНЫЙ КОРПУС разорвал всякие связи с институтом. Ворота в остальную часть комплекса были заперты; всех местных медсестер и вспомогательный персонал, от поваров до уборщиц, распустили. Бенджамин разместил свой американский персонал в нескольких палатах в дальнем конце здания. Он снова стал дежурить у постели Хелен, помогая медсестрам и горничным из Нью-Йорка. Но это было несложно, поскольку она находилась под действием сильных успокоительных. Бенджамин решился, полагаясь на свой прежний опыт, на максимально допустимую без риска для здоровья дозу. Когда Хелен привели, она не желала успокаиваться. Единственное, что можно было понять из ее громогласной немецко-английской околесицы, — это что ее слова не поспевали за ее мыслями. Она никого не подпускала к себе и впервые за время болезни проявляла агрессию. Лицо ее было в крови от постоянного расчесывания, и она не давала обработать свои раны. Пришлось прибегнуть к силе, чтобы вколоть ей успокоительное.
