После ее возвращения доктору Фраму не дозволялось видеть ее или хотя бы входить в северный корпус. Если Бенджамин и до этого начал брать ситуацию под контроль, пакуя багаж и организуя поездку в Германию, то последние происшествия сделали его совершенно непреклонным. Больше никакого лечения, основанного на суевериях и догадках, не поддающихся четкой оценке; никаких частных «сеансов»; никакого вынюхивания и сплетен; в общем, ничего такого, что могло бы показаться ему неразумным или посягающим на его авторитет. Теперь, снова взяв власть в свои руки, он оглянулся на прошедшие недели, когда покорно подчинялся неразумным решениям жены и доверял шарлатанству Фрама, как на бредовый сон. Он бы сейчас же покинул Швейцарию, но состояние Хелен этого не позволяло. Поэтому он направил в Берлин нарочного с указаниями своим сотрудникам из «Фармацевтики Хабера». Им следовало как можно скорее, не жалея ни денег, ни сил, найти лучших специалистов и доставить их — с инструментами и расходными материалами — в Бад-Пфеферс.
Большую часть дня Хелен лежала на спине, в полубессознательном состоянии, бормоча себе под нос. Она словно дремала с приоткрытыми глазами. В какой-то момент ее веки медленно опускались, и она ненадолго погружалась в сон, продолжая бормотать. Просыпалась она всегда с резким вдохом, словно ей было нечем дышать в темных глубинах подсознания и она отчаянно вырывалась на поверхность, во внешний мир. Казалось, снотворное не только не давало ей отдыха, а, напротив, отнимало последние силы. Ее лицо, покрытое экземой и чирьями, раздулось от лекарств и стало похоже на маску. Компрессы давали лишь временное облегчение. Бенджамин уверился, что все это — ее подавленность и физическое истощение — пройдет, едва прибудет помощь из Берлина. Что выводило его из себя (и он понимал, что это всегда будет мучить его), так это запястья Хелен. Она снимала компрессы с лица и остервенело срывала струпья, словно норовя выгрести из себя заразу. Медсестры надевали ей рукавицы и пытались обездвижить тугими простынями и пеленанием, но без толку. В конце концов Бенджамин разорвал одну из рубашек Хелен и, глотая слезы, привязал ей запястья к спинке кровати. Всякий раз после пробуждения Хелен удивлялась привязанным рукам, затем сердилась и впадала в истерику. Когда же она успокаивалась, то начинала бормотать, пока опять не засыпала, и все повторялось.
Время размывалось в этой монотонной кутерьме. Единственное, что отмечало истекшие дни, — это разраставшийся беспорядок, возникавший из-за навязанного Бенджамином карантина. Чтобы выжать все возможное из ограниченных ресурсов, американские медсестры каждый день перекатывали Хелен в новую палату, оставляя в прежних грязные простыни, бинты и тазики. Водители ежедневно наезжали в соседние деревни и закупали провизию, молочные продукты и прочие предметы первой необходимости. Но Бенджамин почти не ел. Впервые в жизни он отпустил бороду. Он ненавидел ее, но находил в ней нечто принципиальное. Своего рода личный календарь. Он решил, что побреется, когда приедут немцы.
И немцы таки приехали. Бенджамин вышел навстречу небольшому конвою из двух сланцево-серых грузовиков и черного седана. Грузовики доставили припасы, медицинское оборудование и шестерых медсестер; из седана показался доктор Афтус. Пока медсестры разгружали коробки и ящики и вносили их в здание, Бенджамин повел доктора к себе в палату. После кратких любезностей доктор Афтус передал Бенджамину письмо, подписанное членами совета директоров «Фармацевтики Хабера».
