— Впрочем, я вижу смысл в ваших словах. Что бы вы хотели знать?
— Почему бы вам не рассказать мне о ранних воспоминаниях. Несколько абзацев со сценами детства помогут растопить лед. Показать, как вы стали тем, кто вы есть. Как по-вашему, какой ваш первый образ матери?
Последовала пауза. Он прокашлялся и вытер лоб. Я тоже начала потеть. Затянувшееся молчание действовало на нервы. Но я решила не нарушать его.
— Когда она умерла.
Снова пауза.
— Когда она умерла, я задал себе этот вопрос. Думаю, охота за крашеными яйцами.
Снова начало отстраиваться молчание.
— Она была очень любящей женщиной. Отчего ее отсутствие стало трудновыносимым. И выдающейся. Она была выдающейся. Она открыла мой не по годам развитый талант к математике. Зачастую она оставалась на моих занятиях и поправляла наставников. Этим она была схожа с Милдред. Обе выдающиеся женщины. — Он рассмеялся, по обыкновению, одними ноздрями. — Легионы уволенных наставников. Один за другим. Она говорила, что никто из них негож для моих талантов. В какой-то момент она стала говорить мне, чтобы я сам давал им расчет. Я должен был уведомлять их, что они уволены, и объяснять почему — что они не сумели преподать мне и так далее. Мне было, должно быть, лет шесть или семь, когда мне пришлось впервые сделать это. — Он то ли мрачно рассмеялся, то ли прочистил заложенный нос. — Помню обескураженное выражение его лица.
Казалось, он совсем лишился сил.
— Бессмысленное упражнение. К тому же я болен. Боюсь, у меня температура. Приносите эти переписанные страницы в среду. И будем говорить о моей благотворительности.
В следующую среду мы не увиделись. Бивел все еще болел. Я воспользовалась свободным временем, чтобы переписать начальные страницы, пытаясь следовать его указаниям. Моей прозе действительно не хватало силы его присутствия. Но эта сила выражалась не только в его речи: она складывалась из совокупного эффекта различных сторон его личности, его окружения и внушавших страх предубеждений, связанных с ним. Поскольку эта сила или твердость являлась не чисто вербальной, невозможно было выразить ее одними словами — она просто отказывалась проявляться на странице.
Все мои попытки были тщетны. Чем сильнее я пыталась имитировать голос Бивела, тем карикатурнее выходило. Мной овладело почти нестерпимое желание встретиться с Гарольдом Ваннером. У него наверняка были ответы, которых я искала, от наиболее значимых фактов до мелких деталей. Возможно, он бы даже помог мне с написанием. Вряд ли найти его будет так уж трудно. Но что бы я ему сказала? Что меня наняли помочь написать книгу, главная цель которой — опровергнуть и уничтожить его роман? И даже если бы каким-то чудом Ваннер согласился мне помочь, Бивел, несомненно, выяснил бы, что я виделась с ним, и я бы поплатилась своей работой, а может, и чем похуже — я ведь не знала, под чем именно подписалась в том документе.
Корзина для бумаг была забита. Я чувствовала, как подступает паника.
Но из отчаяния, охватившего меня в то утро, возник мой первый прорыв. Я больше не буду пытаться передать голос Бивела. Вместо этого я создам такой голос, какой он хотел бы иметь, — голос, который он хочет услышать.
Наполнив до краев очередную корзину никчемными набросками, я осознала всю самонадеянность моего нового плана. Как я могла рассчитывать создать своими силами голос настолько внушительный, чтобы Бивел поверил, будто слышит себя самого? Мне требовалась помощь.
Я пошла в главный филиал Нью-Йоркской публичной библиотеки в Брайант-парке и провела весь день, просматривая каталог и знакомясь с автобиографиями Великих Американских Мужей. Среди прочих имен на каталожных карточках мне запомнились Бенджамин Франклин, Улисс С. Грант, Эндрю Карнеги, Теодор Рузвельт, Калвин Кулидж и Генри Форд. Если собственный голос Бивела, переданный без прикрас, был недостаточно хорош для него, я создам ему новый из всех этих голосов. И все они будут прошиты бахвальством и гордыней моего отца. Подобно созданию Виктора Франкенштейна, мой Бивел возникнет из частей всех этих людей.
