Мне удалось взять некоторые из этих книг в Бруклинской публичной библиотеке, и следующую неделю я прочесывала их в хаотичной, бессистемной манере, перескакивая от одной к другой, не придерживаясь никакой методики, делая произвольные заметки без указания авторства. У меня не было никакого опыта ни в архивных изысканиях, ни в работе с библиографией. И это сыграло мне на руку, поскольку благодаря моему бескомпромиссно-беспорядочному подходу книги начали сливаться между собой. Индивидуальные черты отдельных личностей — своекорыстное ханжество Карнеги, принципиальная порядочность Гранта, приземленный прагматизм Форда, риторическая сдержанность Кулиджа и т. п. — сплавились в нечто единое, что, как мне казалось, их объединяло: все они верили, без тени сомнения, что
Поглощенная работой, я почти не выходила из своей комнаты. Время располагало к тому как нельзя лучше. На той неделе между мной и отцом повисло враждебное молчание. Он был зол на мою работу на Уолл-стрит, и я знала, что эта злость никуда не денется, пока я не сделаю первого шага к примирению, то есть пока не дам ему понять, что он прав, а я нет. Нечто подобное происходило и с Джеком. Он не заходил повидать меня после той перебранки, когда я купила пишущую машинку. Вполне возможно, оба они думали, что я закрылась у себя в комнате от обиды. Должно быть, они воображали, что я не работаю, а дуюсь на них, все глубже погружаясь в болото самодовольной отчужденности.
Мой отец был монополистом в эмоциональной сфере. Его радость должна была радовать всех. Когда он бывал в хорошем настроении, все должны были с восторгом слушать его длинные истории, смеяться его шуткам и с готовностью подхватывать любое его начинание: сумбурные ремонтные работы, круглосуточные типографские заказы, вылазки в Бронкс в поисках итальянского мясника, о котором он услышал от кого-то. Но всякий раз, как он бывал не в духе или чувствовал себя ущемленным, доставалось всем. Я ни у кого еще не видела такого решительного лица, как у отца в гневе. К сожалению, эта решимость была направлена лишь на себя саму — решимость проявлять решимость. Мне кажется, едва войдя в это состояние, он воспринимал любой компромисс как предательство себя, словно все его существо могло быть стерто в порошок признанием своей неправоты. Я прожила с отцом больше двадцати лет, и, даже когда съехала, мы сохранили близкие отношения. Но ни разу, что бы ни случилось за все эти десятилетия, он не извинился передо мной.
Я закончила предисловие к автобиографии Бивела за несколько дней до нашей следующей встречи. Если мой текст говорил и не вполне его голосом, он передавал то, как, на мой взгляд, ему
Выйдя из комнаты в приподнятом настроении, я увидела отца за своим станком, демонстрирующего принципиальный гнев в назидание неизвестно кому. Я обняла его и поцеловала.
— Ну же. Не сердись.
— Не сердись? Я не сержусь. Это ты дни напролет не выходишь из комнаты.
— Я работала. Ты же знаешь.
Ничего не сказав, он вставил наборную строку.
— И я понимаю, что тебе не нравится моя работа.
— Я этого не говорил. Это твои слова.
— Я сама не без ума от некоторых вещей. Но лучше уж такая работа, чем никакая.
— Не надо вкладывать мне в рот свои слова.
— По-твоему, рабочий на сборочной линии Форда — капиталист? Или тот, кто управляет ковочным прессом на сталелитейном заводе, — империалист? Разве не за этих людей ты сражаешься? В чем же разница между ними и мной?
Отец отложил свои инструменты. Я так увлеклась, что забыла неизменное правило: если мы решили помириться, это он должен быть прав, а не я. Теперь он уйдет от ответа и будет дуться еще неделю. Но случилось немыслимое.
— Ты права, — сказал он и даже повторил: — Права. Ладно, свари мне кофе и расскажи об этой своей работе.
— Хорошо. Я потом еще поправлю кое-что. Давайте двигаться дальше.
Вот и все, что сказал Эндрю Бивел, прочтя мою новую редакцию своих слов.
