— Ну что ты! Я не имел в виду…
— Давай без лишних слов. — Я протянула ему немного денег; он стоял, потупившись. — Пожалуйста. Возьми. Ради меня.
Он быстро сунул купюры в карман, не поднимая глаз, бормоча слова благодарности и обещая все вернуть. Мы пошли дальше.
— Расскажи-ка о своей новой работе, — сказал он, возвращаясь к нормальному тону. — Зачем тебе машинка? Ты разве работаешь не в конторе?
— Я пока не уверена. Вчера мы работали у него дома. Он говорит, ему теперь не нравится ездить в город. Во второй половине дня он всегда работает из дома. А я должна печатать все эти заметки. Может, потом будем работать в конторе. Не знаю.
— Погоди. Ты была у него дома?
— Да.
— Одна?
— Ну, у него там полно персонала.
— Но вы двое были одни.
— Да.
— Мне это не нравится.
Какое-то время мы шли молча. Это напомнило мне наши молчаливые подростковые прогулки вдоль реки, когда он был занят тем, что рассчитывал удачный момент для следующего поцелуя.
— Кто вообще этот тип?
— Бизнесмен.
— А имя есть у этого бизнесмена?
Я снова остановилась.
— Послушай. Я не стану просить тебя верить мне. Не стану называть тебе ничего не значащие имена, лишь бы сделать приятное. И не стану говорить ничего, чтобы успокоить тебя.
Когда я пошла дальше, слыша, как Джек хмуро плетется чуть позади, я отметила, что произнесла эти последние предложения совершенно спокойно, без всякого выражения. Прямо как Эндрю Бивел.
Когда я пришла к Бивелу в следующий раз, он был простужен. Тем не менее нашу встречу отменять не стал. Он сказал, что раз он болен, то может без угрызений совести тратить время на «эту муру» вместо настоящей работы. Время для простуды было нарочно не придумаешь — жаркое, влажное нью-йоркское лето.
Я вручила ему напечатанную стенограмму нашего первого сеанса. Я думала, что свела его рассуждения к четким, точным предложениям. Текст звучал, как мне казалось, по-мужски. Он передавал пренебрежение к стилю, что служило сдержанным, но решительным опровержением романа Ваннера. И ни в чем я не отступала от фактов, которые Бивел изложил в своем рассказе.
Он прочитал страницы тут же. Мне показалось, что он читает слишком бегло, чтобы оценить мою тонкую строгость.
— Право слово, — сказал он и высморкался; он потел; возможно, был недоволен. — Вы все записали весьма точно. Факты, по существу, на месте. Потребуется небольшая правка. Мы займемся этим. Проблема в том, что это не отражает меня.
— Могу вас заверить, что придерживалась…
— Как я только что сказал, вы все записали весьма точно. Но если бы я хотел, чтобы кто-то просто взял и записал мои слова, я бы воспользовался диктофоном. В ваших записях слишком многое теряется. Они плоские. И полны сомнений. Вы понимаете, в чем на самом деле состоит моя работа?
— Нет.
— Спасибо, что не попытались угадать. Моя работа — это быть правым. Всегда. Если я оказался неправ, я должен использовать все свои средства и ресурсы, чтобы так согнуть и выровнять реальность в соответствии с моей ошибкой, что она уже не будет ошибкой.
— Мне нужно записать это для вашей книги.
— Не могу понять, это сарказм или наивность. Так или иначе, не заставляйте меня сожалеть, что я нанял вас. — Он снова высморкался и взял трубку. — Чаю. — Он положил трубку и добавил: — Ваши страницы слишком нерешительны.
— Я их перепишу.
— Хорошо. Не знаю, сколько я сегодня смогу этим заниматься, с этой простудой. Но скажу кое-что о моих родителях. Нет, отложите пока блокнот. Не хочу удостаивать ответом возмутительные измышления из этого романа. Но хочу, чтобы вы знали: это все ложь. Воображать, что мой отец вел двойную жизнь на Кубе. У него действительно был табачный концерн — в числе многих прочих сфер деятельности. Но даже помыслить, что у него могла возникнуть идея пойти налево…
В дверь постучали. Вошел неприятный дворецкий с чаем на одного. С мрачным видом он бесшумно налил Бивелу чашку и удалился.
— Моя мать, — продолжил Бивел, когда дверь закрылась. — Курильщица? Сигар? С этими…
Я вынула блокнот и села на диван, но уже на другой. Мне почему-то было важно показать, что я сама выбираю, где мне сидеть.
— Почему бы вам сперва не рассказать мне еще о родителях?
Раздражение, не коснувшееся его лица, проявилось в том, с какой силой он опустил чашку на блюдце. Я совершила ошибку. Но в прошлом меня выручала решительность. Пожалуй, я сумею оправдать себя, настаивая на своей ошибке.
— Возможно, ваша утрата может объяснить, как вы черпали вдохновение, полагаясь на ваших предков. И это может стать хорошим фоном для вашей благотворительной деятельности. Показать, что привлекло вас к ней в первую очередь.
— Женский взгляд. — Казалось, он слегка смягчился. — Похоже, вы не очень внимательны к моим словам. Мне нужны решительные страницы, а не каша.
Он вытер лоб и неожиданно показался опустошенным. Возможно, его лихорадило.
