Дождь в Токио полностью

Высокий рост, чёрные волосы, зелёная юката.

– К-Кентаро? – шепчу я. Сердце готово выпрыгнуть из груди.

– Бака гайдзин! [7] – огрызается парень, больше совсем не похожий на Кентаро, и, ругаясь, бредёт дальше.

Через пять минут я добегаю до выхода из парка Хатономори Хачиман. При виде ока-сан на глаза наворачиваются слёзы. Только теперь я по-настоящему осознала, как дорога мне японская принимающая семья. Я не переживу, если с ними что-то случится.

Мы крепко обнимаемся. Ока-сан успокаивающе воркует надо мной.

– Довольно! – встревает Ая. – Хару в опасности!

– Ч-что случилось?

– Мы слышали, что начальная школа обвалилась, – хрипит она.

Ока-сан треплет меня по плечу.

– Рюкзаки слишком тяжёлые для Малу-чан.

– Нет-нет, дайдзёзбу.

– Послушай маму! – шипит Ая. – Проклятье, ты ведь ранена!

– Л-ладно.

Торопливо снимаю рюкзак и передаю ока-сан.

– Малу-чан нужно показаться врачу, – замечает она, встревоженно взглянув на мой лоб. – Ая отведёт тебя в ближайшую больницу.

– Ни в коем случае! – упрямлюсь я, надвинув на лицо розовую шляпу. – Я помогу вам найти Хару и ото-сана!

– Уверена? – хмурится Ая.

– Более чем. Я дам знать, если мне станет хуже.

Ока-сан переходит на японский язык:

– Мои девочки такие храбрые. Найдём папу и Хару, и я приготовлю вкусный карри райсу. Надеюсь, к ужину мы все снова будем дома.

Добравшись до младшей школы, мы встречаем всхлипывающего ото-сана. Он весь в поту и трясётся, как осиновый лист. Срывающимся голосом ото-сан объясняет, что случилось. Ока-сан падает на колени, а Ая испускает пронзительный вопль.

Во время землетрясения школу подкинуло в воздух, отбросило на несколько метров, и она обрушилась на головы учеников. Между обнажённым фундаментом и провалами виднеется потревоженная земля. Глядя на расползшиеся по её поверхности странные линии, я думаю: «Онамадзу».

Родители копают прямо голыми руками, пытаясь добраться до засыпанных детей. Потерянно наблюдаю, как матери и отцы роются в руинах – в глазах застыл страх, руки в ссадинах и крови. Ока-сан и ото-сан тоже забираются на огромные обломки бетона и отчаянно выкрикивают имя своего сына. Ая лезет за ними, пошатываясь и безудержно рыдая.

Двигаю ногами медленно, будто в трансе. Рядом с грудой развалин я чувствую беспомощность. На сердце очень тяжело, и этот чугунный груз тянет вниз.

По ушам бьёт чей-то вопль. Бросив взгляд через плечо, вижу какую-то женщину, баюкающую мёртвого ребёнка. Желудок скручивает спазмом, и меня рвёт. Перед глазами пляшут чёрные точки. Я вдруг осознаю, что в жизни человеку не на что положиться. Контроль – это иллюзия, а порядок – ничтожная капля в горячем сумбуре энтропии.

Я тоже копаю. Неожиданно руины приходят в движение. Катятся камни, скрипит железо – на мгновение мне мерещится гигантский рыбий хвост. В страхе пячусь.

– Гайдзин, осторожно! – предостерегает кто-то… Но я наступаю в пустоту – и падаю.

Ищи меня здесь, если вдруг передумаешь.

Точка перемещается по голубой линии всё дальше и дальше по течению. Посмотрев на неё, снова убираю телефон. Странное чувство. Я неуклюже хожу по комнате, потому что лак на ногах ещё не высох. Пятнистый оранжево-жёлтый: Майе он кажется лимонным, на этикетке написано «жёлтый ракитник». Мы прочитали неправильно – «жёлтый рэкетир» и решили, что только из-за этого стоит закопать 1,99 евро в шафранно-жёлтый песок. Невольно усмехаюсь. Обязательно напомню об этом Майе, когда та вернётся домой.

Снова заглядываю в телефон, как можно незаметнее, втайне от самой себя. У всех есть дурные привычки. Моя заключается в том, чтобы сидеть дома, пока сестра переживает одно из своих знаменитых приключений, и хотеть оказаться рядом с ней.

«Ты такое пропускаешь, Малу! У нас в лодке куча пива, а Бенно притащил травку».