— Верно ведь как… Не давай младенцам целоваться: долго немы будут… Какой же ты запущенный? Даже целоваться не умеешь, чики-брики. Но не тушуйся. Со мной не пропадёшь. Запишем ко мне на курсы молодого гусара?.. Научу!
Ученик я был не такой уж и безнадёжный, и наука была не такая уж неприступная… Не такие бастионы брали!
Светил месяц.
Капли на чаинках горели жемчугами.
Повыше, в сотне шагов от нас, за дорогой, на волейбольной площадке напротив Женина окна кипели танцы.
На голенище[205] ватно пиликал наш Митечка. Сидел непроницаемый. Как сфинкс.
Ни Женя, ни я не любили танцы. Ну какие сладости в этом дрыгоножестве, в этом рукомашестве?
Но Митечкино пиликанье нам не мешало. Вокруг и в нас самих было столько счастья, что его хватило бы всему миру.
Это Юрик мой чудит.
Охохошек знает он вагон и тележку.
Интересно, кто с ним выбежит пострадать?
Это резанула круглявая Саночка Непомнящая, новая симпатия Юрика.
Все танцы хохочут. Даже волейбольные столбы и их единственная верная подружка сетка.
Нет бы Саночке смолчать. Или про что сердечное. А то такую оплеушину в ответ!
Не боись, Юрик за себя постоит!
Ах, так? Получай же!
Нельзя же без конца обносить словами, перекоряться!
Надо сбежать этажиком ниже.
Долго Саночка не может зло копить.
Да и он чуть напопятки отхлынул.
И берёт она жалостно, покорно.
И тут же забивает было запевшего Юрика.
Юрик повёл с видимым отчуждением.
Ну кто ж тут не изобидится?
И полоснула Саночка с укорным вызовом:
Горе несказанное. Какое сердце не дрогнет? Какое сердце не пожалеет?
Кто же ещё? Эта девушка Саночка! Спасибо, заметил!
Добро добром аукнется.
Невысок гостинчик дым. Я могу и на большое рискнуть!
Что ей велосипед? Есть штуки поважней.
Надрывно, требовательно подаёт она вещи своими именами:
