Двух кавалериков нету, остальные в полном количестве. Юрка да я. Да друг мой костыль. Спал он стоя, прижавшись к белому Женину платью на спинке койки. Вроде берёг нас.
«Откуда он здесь?» — подумал я и в спехе кинулся забинтовывать колено.
Я протёр глаза, хотел взять костыль и бежать — костыля уже не было у платья.
Я заглянул под койку.
Верным псом костыль блаженно вытянулся вдоль чемодана. Спит себе! В головах мягко — комок моих брюк.
Как дружок Костылик там вдруг оказался? Я нечаянно толкнул его в суматохе?
Я шатнул Женино плечо.
— Утро!.. Уже!..
Она в ужасе закрыла лицо одеялом.
— Как же мы, дураки с замочками, поснули? Что теперь будет?.. Что же теперь бу-удет?
— По-моему, земля бросит крутиться, — равнодушно сказал Юрик. Сказал и глаза не открыл. — Хороший жених должен уходить от невесты на зорьке.
— А тебя, подсердечник, это не касается? — спросил я его. — Чего вылёживаешь?
— Меня не касаемо… Я швах жених… Я, кажется, уже муж. А какой муженёк ушагивает от своей жаны на зорьке? Зорька — улыбка утра… На зорьке он только к ней приближается… Двум шубам теплей!
Юрик гордовато глянул на Санку, спала лицом к стене.
Он тихонько погладил её по плечу:
— С вечера девушка, со полуночи молодка, а по заре хозяюшка…
Мне было не до его трёпа.
Тут бинт сполз, и я накинулся в горячке снова вертеть его на колено. Как же! Опаздываю к отплытию под домашние знамёна!
— Не суетись, не мечи икорку, — по-отечески мягко осаживает меня Юрик, сладко потягиваясь. — «Бывают в жизни злые шутки», — сказал петух, слезая с утки. С кем не бывает?.. Всё путём. Не суетись… Перво-наперво успокойся. Выходи из барака… Пардон! Выходи, из нашего баракко… Нет-с… Выходи из нашего барокко степенно, державно. Будто из своего дворца выходит король. И ни один муравей не положит на тебя глаз… А пока подай мне воды. Лучше успокоишься.
На столе у ведра стояла рюмка. Я хватил воды, сунул ему.
Юрик укоризненно покачал головой.
— Ёханый! Ну кто так держит рюмку?
Я держал обычно. Поверху, у ободка.
— Ну кто держит рюмку за грудь? Рюмку надо держать за талию. Уважительно-с!..
И он тихонько запел:
На всех парах вылетел я на улицу.
Таня брезгливо похмурилась мне.
— Привет! — виноватым шёпотом крикнул я.
— Сам ты привет! — кинула она зло. Шрам на толстой верхней губе розово блеснул на первом солнце. — Так смертно спят только покойники, а не любовники.
— Ты-то знаешь откуда?
— От верблюда!
— А-а… Вон у вас какая компания.
— Компания, рыжик, у нас хорошая, — отходчиво заговорила она. — Настюля, наша мамика, сестрица наистаршая, в девках не затеряется… Взамуж Настюлечка разбежалась. И знаешь куда? В Россию!
— Ка-ак в Россию? Она ж тут разве не дружилась с одним загорелым чебуреком из центра совхоза?
— А чего выдружила? Гуля-яют, гуля-яют, а до расписки никак не дойдут. Сколько можно траливальничать? Настюля не палочкой скидана… Смотрит… Желторотику из центра ещё в армию бежать, а россиец уже свою службу отзвонил. И россиец с нашей Родины… Она с ним письмённо поддруживала. Надумал дуруша жениться. И зовёт к себе в Средний Икорец, под Лиски, всю нашу шайку! Всю шайку!.. На Родину!.. В Россию!
— Эвва!.. В Россию… Только Россия и здесь. Где русский дух, там и Россия!
— Учёно лепишь слова… И непонятко. Если здесько Россиюшка, то куда ж подевалась ненаглядка Грузиния, страна лимоний и беззаконий?
— Никуда она не девалась… На месте… Только где русский, там и Россия, там и жизнь, ёрики-маморики! В Насакирали почти одни русские. Разве это не Россия? Без них не было б ни совхоза, ни чая. Грузины тут были вечно. Но что ж от их вечности не родился совхоз? Как были кругом дикие косогорья да болота, так и были. А всё потому, что грузин в работе не сгорит, он лишь в веселье сине полыхает. Лю-юбит гулёка выпить и попеть. По тостам на душу населения разве может Грузию обскакать какая другая страна? Может? Зато… А вот куда русский пришёл — с ним туда НОВАЯ ЖИЗНЬ прилилась. Как хорошо один сказал. Навсегда запомнил: «Русские варвары врывались в кишлаки, аулы, стойбища, оставляя после себя города, библиотеки, университеты и театры». С русскими всегда в глухие места приходил расцвет. Чего про это не говорить? Чего нам, русским, этого стыдиться?
Она махнула на меня рукой:
— Да будет тебе, сигунец,[217] молоть всяко-разно. Едем! На Родину! Всей шайкой!
— Бе-едный женишок… Влюбился в одну, а получай четыре сеструхи в комплекте. Целый гарембо! Бога-атый будет.
— Сейчас матейка ремешка влепит. Сразу и ты, рыженькое чучелко, разбогатеешь. Таскалка!.. Ой и вле-епит!.. С оттяжечкой…
— А за что?
— Спи дома, а не с какой-то там защёлкой…
— Глупеня… У нас ничего не было… Ей нельзя. У неё мать злюка…
— У всех злюки.
— Мы просто говорили, говорили и нечаянно заснули…
— Потом нечаянно родили ребёночка… Знаем мы эти сказявки!
— По себе судишь?
— Вот ещё была охота!
