— Мы просто вместе проспали ночь и больше ничего. Ни-че-го!.. Ну какой тупизм! Ну что за народ! Когда человек спит, он может чем-нибудь ещё заниматься? Не-ет! Но почему ж говорят: раз переспал кто с кем, так обязательно было у них что-то такое-этакое? Не было ни такого, ни тем более этакого! Не было! Не было!!.. Не было!!!.. И не могло быть!..
Таня молча взяла шаг проворней.
Наверно, ей не манилось идти рядом. Ещё подумают, что мы ночь вместе где блукали.
Вот беспроволочное деревенское радио! Какое ОТС[218] слушали эти наши ненаглядики соседики? Когда? Откуда всем всё уже известно? Ещё не проснулись толком, а уже всё о тебе знают! Из-за занавесок лупятся прокудливые карапетяновские, борисовские, простаковские, меликяновские, чижовские, семисыновские репы, свойски подмигивают. Правда, никто не осуждает. Только ободряюще подсмеиваются. А дед Семисынов и большой палец выставь в похвальбе. Штык!
А тут ещё проклятый бинт!
В спехе обмотал колено кой-как, он и развинтись. Льётся за мной белой лентой.
Быстрей! Быстрей! Дома перемотаю.
Оскользается на камнях в суете костылик.
Стук да стук, стук да стук…
Скок да скок, скок да скок…
Вот я и перескочил свой родной порожек.
— У! Пилат! — грозно процедила мама сквозь зубы. — Дома уже не ночуешь?!
И больше ничем не поинтересовалась.
Побежала с бидончиком и с мешанкой в ведре в сарай на свиданку к козам да на приём к курам в их высоком кабинете.
Утро.
Не до выяснялки.
Как только мама вышла, Митя подбежал ко мне, поднёс к моему носу свой родной кулак.
— Ты зачем вчера сунул воду под дверь на крыльце? Что, постеснялся внести в дом?
— Так это не я… Это Женя приносила воду и в дупло к нам, конечно, не посмела войти…
— А-а… Тогда ещё… Я вылетаю… Спешит же орёлец на разгрузку века! И бах дверью по ведру. Вода и раскатись по всему крыльцу… Ладно. От воды уходим молча. А вот за прочее… — Кулаком он упёрся мне в нос. — Нюхай, якорёк тебя, чем пахнет вечер! Я так тебе дам, что слепая кишка мигом прозреет!.. И прямая окривеет!!.. Тут уважаемый товарищ, — он тукнул себя в грудь кулаком, — со всей партийной отвественностью приготовился к святому мероприятию… К святой разгрузке дровишек. И — отбой! Полная безработица!!! Этот халдейка уволок весь мой вагон с дровцами! Так, лохмэн, граждане в благородном ёбчестве не поступают!.. Пришлось мне плестись на танцы и в скорби тянуть жмура[219] на сапоге…[220] Ну ничего… Пожди до вечера… — Он тряхнул кулаком. — На ужин схлопотал вкусняшки! Без булды. Пол-л-ловой гангстер-самоучка!
— А ты потолочный?
— Вечером уточним. Это я, замком по морде,[221] тебе обещаю! Сейчас мне некогда. Чай! Бегу!.. И не груби старшим.
— Только и заслуг, что старший. Мор-ряк!.. На заднице ракушка! Так я тебя и запугался. Со страху прям яйца замирают!
— Окусываться тебя не учи…
Хлоп он дверью, корзинку на плечо и покатил с подпевом:
Если ум в чем-то уступает глупости, так это в безграничности.
Вобед пришло письмо от Глеба.
Как я обрадовался!
Теперь никакие кувалды не страшны. Нас двое! А вдвоём мы всегда ущучивали Митечку.
И само письмо было хорошее.
Писал Глебша про своего
Про Федю с занятной украинской фамилией Каплей.
С первого класса за одной партой.
А дружба их сплела раньше. В войну.
Ещё детсадовцем Глеб ездил с мамой к отцу в Кобулеты. Шла война. Часть, в которой был отец, крепко поломало в боях, и она откатилась на подполнение в Кобулеты. В той части был и отец Феди. И так получилось, что в один день Глеб и Федя приехали к отцам. Там, в Кобулетах, и познакомились.
Отцы наши с фронта не вернулись.
В один год мальчики пошли в совхозную школу. Сидели за одной партой.
Вместе учились и в городской школе.
Фёдор хорошо рисовал.
И этой весной
Только в последний миг и узна́ешь всю правду.
Фёдор рисовал места, где в последний раз видел своего и нашего отца, рисовал море. У Глеба была другая, слишком узкая специализация. Он был зрителем.
Нарисовавшись и насмотревшись, друзья шли на товарную станцию подработать на разгрузке. Есть что-то надо хоть изредка.
Вместе, всегда вместе…
Они хотели вместе учиться
И в армии
