— Ну это заговор такой. Чтоб корова не лягалась… А какая разница? Корова, не корова? Не мешай. Запоминай дальше…
— Не хами. Я и в мыслях не скажу ей таких слов.
— Да ёжик тебе под мышку! Можем переиграть на… Вот от муравьёв. С гейшей какой водиться, что в муравейник садиться. Так? Та-ак! Это я тебе говорю. Чтобы сесть в муравейник, три раза обойди его, проговори:
Говорил он на полном серьёзе, но глаза выдавали его. Украдкой посмеивались.
— Не выёгивайся, — буркнул я. — Кончай эти хаханьки.
— Пожалуйста, — постно ответил он. — Моё дело пятое. Отзвонил и с колоколенки. Закрываю, джигиток, сеанс ликбезсекса. Всё, молчок. Больше никаких алалы. Я с докладом отчавкался и между нами — дохлый бобик!
Хабарик, остаток папиросы, он притушил о каблук и побрёл назад в комнату, рассеянно мурлыча:
Юрик накрыл выключатель ладонью и, повернувшись на порожке, кинул мне в коридор с напускной строгостью:
— Так и будешь там торчать, как дуля в компоте? Чего лыбишься? Кончай подсматривать! Да здравствует темнота — верный друг молодёжи!
И, кисло морщась, щёлкнул выключателем.
— По дотам! — зычно, с подхлёстом скомандовал Юрик. — Да не перепутай!
Сахарная истома подсекла меня, я еле удержался на ватных ногах. Пересохло во рту. Тонным булыжником заколотило по рёбрам сердце. Бух! Бух! Ух! Как колокол во мне вечевой.
На удивление, я подозрительно прытко сориентировался в темноте и без компаса быстро нашёл
Женя сидела, лодочкой уронив руки меж коленей.
Её калошики смирно стояли у ножки койки. И как в чёрные зеркальца в них смотрелась луна. (На окнах не было занавесок.)
Белые носочки Женя обстоятельно расправила, уложила отдыхать на фанерный чемоданишко под койкой.
— Отвернись.
Я, кажется, отвернулся, но не настолько уж, чтоб совсем ничего не видеть.
Женя сняла платье, и оно, хрустко охнув, бело изогнулось на спинке кровати.
Мы с головой закрылись одеялом.
Стало темно-темно.
Тугие постромки, как злые молчаливые чудища, оберегали её. Так тесно обжимали — пальца не подпусти. Не то чтоб пропихнуть хомячка с красным флажком в норку…
— Замри, костылик… Матуся покупала… Велела надевать во всякий крутой случай. Я побожилась, что буду надевать. А то б она меня сюда не отпустила. Тигрина матуха. Сказала, вернёшься в Шепетовку, за руку стаскаю к врачице. Нехай посмотрит, всё ль ты своё богатствие уберегла… привезла ль ты свою чистоту… Если порушишь звёздочку[216]… Там же, у врачейки, на одну ногу наступлю, а другую отдёрну и кину кобелярам в окно. Убью! — нагрозила. А теперь и думай, чего будем делать…
— А ты при отчёте скажи ей, шо так и було! — хохотнул я.
— Шо було-то?
— А то… Ну без звёздочки ты была… Боженька недовложил… В суете забыл… Стандартная запарка на небесах… Как тут не ошибиться? В день же одних девчонок рождается на земле двести тысяч!
— Ты что, подсчитывал?.. Не тупи. Ты ж вроде умный парень… Скажи честно, я тебе врагиня? Ты очень хочешь моей смерти?
— Ну что ты!
— Да нет, — настойчивей поджимала она. — Так ты не хочешь моей смерти?
Я твёрдо помнил, что не хотел ей смерти, и сказал про это.
Она помолчала, разбито спросила в зыбкой надежде:
— А нельзя… Ничего не снимать и… как-нибудь?..
— Очень даже можно! В мыслях. И не как-нибудь, а как хочется… Хоть большой ложкой! Хоть половником… И сколько хочется партизанской душеньке!
Ветвистая хворостина с чубчиком на верховинке устало скреблась по стеклу.
Смазанный, недоспалый голос уныло тянул:
— Же-е-ка… Све-то-та!.. Гля… Уже свет в окне!.. Отпусти, Ящучка, своего женишонку. А то этому кадревичу мамчик ремня вольёт. Све-то-та!.. Слышь, Же-ень? От-пус-кай!..
У меня было такое чувство, будто я век слышал этот чижовский голос, но никак не мог проснуться. Мне казалось, что он мне снился.
Наконец я лупнул глазами и ясно услышал его от окна.
Будила Таня.
Так будила, чтоб никого постороннего в бараке не затревожить. Ласковой будила хворостиной, которой мамушка отгоняла кур от крыльца.
Боже! Что же делать? Уже утро!!!
Я загнанно огляделся — все прочно спали. Как мертвяки.
