Всеволод, стиснув зубы, наблюдал за разворачивающейся трагедией. Он понимал, что это конец. Безрассудная храбрость, подкрепленная жаждой мести, обернулась чудовищным поражением. Он видел, как его воины, вчера еще полные сил и надежд, превращались в безликую массу, корчащуюся под градом огня и сокрушительными ударами стрел.
С трудом перекрикивая вой огня и стоны раненых, Всеволод отдал приказ об отступлении. Его голос, обычно громкий и уверенный, дрожал отчаянием, но в нем еще звучала воля, способная повести за собой. Он понимал, что отступление – это не бегство, а тактический маневр, единственный шанс на выживание.
Развернув коня, Всеволод погнал его прочь от багрового ада, в сторону темнеющей стены леса, маячившей на горизонте призрачной надеждой. За ним, словно подгоняемые вихрем, устремились остатки некогда славного войска, обезумевшие от ужаса и боли. Они бежали, не смея оглянуться, спасая лишь собственные жизни, оставив на поле брани не только павших товарищей, но и разбитые надежды, погребенную веру в победу.
И когда спасительная тень леса уже казалась досягаемой, из-под его темного полога, словно рой разъяренных шершней, вырвался смертоносный ливень стрел. Князь Всеволод, пронзенный сразу в нескольких местах, рухнул наземь, обагряя кровью пожухлую траву.
Пока в Суздале устроили кровавую баню князю Всеволоду, Адиль, подобно неумолимой реке, стремительно несся по Волге. Кострома, застигнутая врасплох, пала без единого выстрела, Ярославль попытался огрызнуться, сотней дружины наместника. Тщетно! Удар суздальской рати, усиленной дикой мощью торков, оказался сокрушителен. Город пал к ногам победителя, особо не сопротивляясь. Адиль, оставив в Ярославле гарнизон, двинулся дальше на север, к Ростову, усмиряя окрестные земли словом и мечом. Впрочем, за исключением пары кровавых эпизодов продвижение его было скорее триумфальным шествием. Ростов же встретил Адиля не бранным кличем, а смиренным перезвоном колоколов и гостеприимно распахнутыми вратами.
В тот самый час, когда Юрий въезжал во Владимир, знатные бояре подносили ему хлеб-соль. Город ликовал, и радостные крики горожан взмывали ввысь, заглушая даже торжественный звон колоколов. Но в глазах Юрия не отражалось веселья. Он ощущал лицемерную фальшь в этих приветствиях, видел, как за масками приторных улыбок таятся тени недоверия, а возможно, и неприкрытой ненависти. Путь к власти был вымощен костями поверженных противников, и Юрий нутром чуял, что любой из ликующих мог оказаться затаившимся недругом. Хлеб-соль казался ему отравленным, улыбки – зловещими оскалами. Он спешился и принял каравай из дрожащих рук старейшего боярина. Отломив кусок, обильно посолил и, превозмогая отвращение, отправил его в рот. Вкус хлеба обжег горечью, словно само предательство. И еще одна мысль терзала его: что теперь делать с вдовой погибшего Всеволода и его осиротевшими детьми, бежавшими из Владимира, как только весть о трагической смерти князя достигла городских стен? Закончив с хлебом, Юрий отдал каравай слуге и, поднял руку, призывая толпу к тишине стараясь говорить ровно и громко, обратился к собравшимся:
- Благодарю вас, жители Владимира, за теплый прием. Я пришел править справедливо и мудро, чтобы умножить славу города и благосостояние его жителей. В единстве наша сила!
Толпа ответила нестройным гулом приветствий. Юрий натянул подобие улыбки и двинулся в сторону княжеских палат, чувствуя на себе пристальные, и оценивающие взгляды.
Истомленные бездействием и снедаемые жаждой битвы, половцы, чьи ряды усилила сотня егерей и союзные черемисы, оставили бесплодное ожидание булгарских провокаций. Решив испытать судьбу, они двинулись вниз по течению Волги, где их взору предстал авангард эрзян. Быть может, дерзкие пришельцы вознамерились испытать крепость Кстова, а может, их вели иные, тайные замыслы – то не суть важно. Важно лишь то, что между двумя отрядами вспыхнула яростная схватка, в которой авангард эрзян, словно трава, был скошен без остатка. И вот, словно лавина, сорвавшаяся с гор, события покатились по предначертанной стезе войны. За первым столкновением последовала яростная атака на основной лагерь эрзян, а затем – безжалостное уничтожение отряда, что некогда держал в страхе вольные поселения мокши и эрзян. Эрзянский князь, не решившись на дальнейшую эскалацию оправился с жалобой к булгарскому кану.
Волга дышала ледяной свежестью предрассветного часа. Туман, сотканный из призрачных теней древних преданий, вился над сонной гладью, окутывая дремлющие ладьи, прильнувшие к пескам безымянного волжского острова. С борта одной из них, чеканя шаг, сошли русские дружинники, облаченные в сталь кольчуг и шлемов. На суровых, настороженных лицах застыло напряжение момента. В авангарде – сам князь Юрий, его взгляд – острый, словно отточенное лезвие, пронизывающий туманную пелену.
